Spirant cum labiis tuis

Слизеренец стоял в коридоре на третьем этаже, вглядываясь через замочную скважину и запотевшие линзы очков в расплывающиеся силуэты таких знакомых людей. Как Мин узнал, что знакомых? Запах Тэхена он выучил давно, ведь они друзья закадычные, как-никак, а вот Чонгука пришлось выучить, потому что раз в месяц от Тэхена несло табаком. Шуга морщился, чихал, продолжал не любить гриффиндорца, но вскоре встал вопрос о том, с кем бы однокурсника свести, ведь годы идут, с течкой справляться все тяжелее, а свою истинность этот долбоеб признавать не желает — гордый дохуя. Ну, они с Хосоком рвали свои жопочки, чтобы свести, наконец, этих идиотов. Мин промывал омежке мозги по поводу того, что Чонгук не плохой совсем, а то, что он из Гриффиндора, так вообще нихуя не значит, ровным счетом, потому что шуговский Хосок, ещё хлеще, из Пуффендуя, и ничего, живут душа в душу, приняли друг друга и рыпаться не думают, а Тэхен уперся аки баран и ничего слушать не желает — гордый. Пуффендуйцу, вот, повлиять на Чонгука труда не составило от слова «совсем», потому что тот самый Чонгук не первый год слюни на кулак наматывает и пытается засунуть свое желание разложить омежку прямо посреди урока и продолжать медленно заграбастывать слизеринца в свои лапки — умный. А тем временем Тэхен продолжал трындеть Шуге о том, что ненавидит Чонгука всем своим аристократическим сердцем, презирает и… Нет, ну это уж вообще не выносимо, Тэхен его хотел… — Дык предоставь ты ему свой зад, Тэхен, ну я не знаю, чего ты как ребенок-то? Если он твой истинный, то это значит, что-либо ты поломаешь четыре жизни и не будешь с ним, либо ты сделаешь все правильно и он тебя оттрахает, наконец, как свою омегу, а не из-за того, что ты боишься подставить свою аристократическую задницу раз в месяц первому встречному альфе. — мятноволосый вспылил тогда, накричал на друга и ушел, а тот, поджимая губы лишь смотрел в пол минуты две, а потом ушел дальше по делам своим старостовским. Омежки потом помирились, Мин извинился за грубость, Тэхен — за надоедливость. Сейчас же Юнги даже очки снял, переживает, но когда запах, витающий в воздухе, моментально меняется, то все волнения сходят на нет, потому что с этого момента Ким даже чисто физически не сможет пойти против воли своего альфы. — Что, Юнги-хен, вуайеристом заделался? — усмехается грубоватый голос за спиной старшего, а чужие руки уже ощутимо чувствуются на точеной талии. — Ой, Хосок, завали, мы оба слишком долго этого ждали, чтобы шутить о вуайеризме. — Мин слегка хмурится, позволяя себе облокотиться о грудь своего альфы спиной, откинуть голову ему на плечо и, медленно вдохнув воздух, промурчать вопросительно тихое «замечаешь?». А Хосок замечает, все замечает. Замечает то, что вишневый приторный аромат стал более терпким, а чонгуковский табак словно пропитался смолой вишневого дерева, а ещё замечает, что от его милого сахарка теперь в нос бьет мятой. Бодрит и… Заводит… — Да, родной, заметил, а сейчас нам нужно быстренько поменять место нахождения, пока ты не распахся на весь этаж. — альфа прикрыл глаза, сильнее прижимая Юнги к себе, а тот, в свою очередь, улыбается коварно и с места двигаться даже не думает. — Тебе не нравится, как я пахну? — с напускной обидой мурлычет Мин, протирая запотевшие линзы очков краем слизеринской мантии. — Нравится. Я тебе больше скажу, у меня стоит. Поэтому я и говорил, что нам нужно как можно быстрее свалить отсюда, чтобы потом тебе не пришлось срывать голос, извиваясь подо мной. — голос пуффендуйца внезапно сильно сел, звучал хриплым шепотом на ушко своего омеги, от которого волнами растекался мятный аромат возбуждения. — А сейчас нам правда стоит удалиться. Кстати, ты потом огребешь, зайчик. Юнги откровенно трясет после этих слов, а Хосок преспокойно накидывает на обоих мантию-невидимку и быстро утаскивает на первый этаж, пробирается мимо чутких эльфов-домовиков, хлопочущих на кухне, быстро пробегает на правую сторону коридора к куче бочек, стоящих там. Постучал по второй бочке снизу в середине второго ряда в ритме «Пенелопы Пуффендуй» и пузатая бочка распахнула свои «объятия», чтобы впустить внутрь голубков. Хосок сбросил с себя мантию, полностью укутал в нее слизеринца и звонко шлепнул по аппетитным ягодицам, показывая, что нужно ползти в бочку, а Мин и сам знает, не первый раз тут. Знает, что нужно проползти внутрь и дальше по проходу, находящемуся позади нее, выползти в простую круглую комнату с низким потолком, где всегда светит солнце, улыбаются люди, а из круглых небольших окошек видно колышущуюся траву и цветущие желтые одуванчики, поэтому быстро пробирается по знакомому проходу, а когда его ноги касаются пола, то быстро стаскивает с себя мантию невидимку. Пальчики не успевают подхватить скользкую ткань и она спадает на пол, а в следующую же секунду Юнги спиной больно врезается в неровную стену и чувствует родные пухлые губы с привкусом ромашки на своих, обвивает чужую шею руками, и притягивает ближе, всем телом чувствует, как его в стену вжимает сильное тело, а пальцы шаловливых рук медленно стаскивают мантию с зелеными вставками. Друг от друга парней отвлекают ещё трое пуффендуйцев, сидящих в это время на уютненьком ковре. — Хосок, а ты бы не мог удалиться в свою комнату и не смущать Джина с Чимином? Привет, Юнги, кстати. — Намджун прижимает к себе Чимина, закрывая его глаза, больше не потому что мал ещё для этого дерьма, а потому, что нравится Джуну его непорочность, поэтому убрать сосущихся истинных нахер из этой комнаты обязательно нужно. Хосок слушается, пока Юнги охрипшим голосом говорит приветствие Намджуну, предупреждает Джина, чтобы никого в его комнату не пускали и, взяв Мина за руку, утаскивает за собой, заталкивая за одну из дверей. Чон толкает свою омежку на кровать, одним лишь взглядом приказывая раздеваться, а тот преспокойно стаскивает с себя полурасстегнутую рубашку, черные обтягивающие джинсы, смотрит на Хосока и улыбается как-то пошло, призывно, на кровати распологается, ножки в стороны разводит и стаскивает последнюю часть своего гардероба. Пуффендуец прикрывает глаза, обводит губы языком, медленно, тягуче, попутно стаскивая с себя мантию и рубашку, взгляд восхищенный на себе ловит и воздух вдыхает, полностью пропахший сладкой мятой, от которой Хосок без ума совсем. У Мина не течка, нет, но пахнет он чертовски сильно, а Чон готов на стенки лезть и выть от того, насколько его мальчик грубый и нежный одновременно, чувственный и черствый, сексуальный и отталкивающий, желанный, любимый. Разносторонний, но всегда, с какой стороны не посмотри, прекрасный. Вот и сейчас Хосок смотрит на разведенные тонкие ноги, гладковыбритую промежность и чувствует как джинсы неожиданно сильно малы становятся, губы пересыхают, а вместо кислорода хочется дышать чужими губами. Юнги слегка выгибается, переворачивается на живот, выставляет задницу, ножки пошире разводит и проталкивает в себя два аристократически длинных и бледных пальчика, а Чон уже задыхается, ближе подходит и наблюдает за тем, как чужие пальцы разъезжаются на манер ножниц, а дырочка послушно раскрывается, омежка постанывает хрипло, а у Хосока тормоза слетают. Барсук подходит совсем близко, почти касается грубой джинсой нежных бедер, берет чужую руку за запястье и начинает медленно вытрахивать из Мина стоны его собственной рукой. Юнги неудобно, больно, но так чертовски хорошо, потому что Хосок знает его тело лучше, чем его знает мамочка родная. Юнги выгибается в пояснице, выпячивает аппетитную задницу, подставляется под толчки, откидывает голову назад, чтобы слышать хриплое дыхание на ушко, что-то о том, какая Мин грязная шлюшка, а тот лишь и может, что выстанывать в ответ, сжимать в кулачке белоснежную ткань и вгрызаться зубками в пухлые губы. Хорс медленно вытаскивает чужие пальцы из раскрасневшейся дырочки, разводит ягодицы в разные стороны и наблюдает за тем, как мышцы судорожно дрожат, сжимаясь и разжимаясь. Мин вкусный, Хосок это знает, но сейчас грубая ткань слишком сильно давит на возбуждение, чтобы продолжать играться. Чон вводит в омегу один палец, добавляет второй, третий, четвертый, давит на простату и оставляет Юнги с чувством опустошенности на некоторые доли секунды, пока борется с ремнем, пуговицей и молнией, а потом входит резко, сдавленный вскрик губами своими душит, и двигаться медленно начинает, терпеливо, заботливо. Юнги стонами захлебывается, губами воздух хватает, как рыба, которую из воды вытащили, дрожащими пальцами постельное белье сминает и голову назад закидывает, губы старосты ловит своими, целует долго, оторваться от них не может, привкус ромашки нравится. Хосок медленно входит под нужным углом, от чего кончики пальцев покалывать начинает, а внутри удовольствие волнами расстилается. Чон не спешит, и не планирует двигаться быстрее, даже если его омега умолять будет, он не ускорится, а Юнги умолять и не думает, ему нужно запомнить все в мельчайших деталях, ведь скоро летние каникулы, а они с Хосоком не увидятся целое лето. Нужно запоминать то, чем ты дышишь шестой год. Головка в сотый раз проезжается по простате, Юнги чуть ли не до хруста в спине выгибается, дрожит ощутимо, стонет тихонечко в чужие губы, покусывает их до железного привкуса крови и дышит загнанно. Пальчиками холодыми по чоновским щекам проводит, чуть ли не режется о скулы, сползает на шею и вцепляется мертвой хваткой в золотистую кожу. Через несколько максимально глубоких толчков Юнги не выдерживает, выгибаясь, кончает на белоснежную ткань. Сжимает в себе Хосока, но тот выходит, прикрыв глаза, мысленно приказывает Мину развернуться к себе лицом, а тот беспрекословно слушается, даже не успев прийти в себя. Парень садится на колени на кровати, слегка наклоняется и облизывает головку, играется с уретрой кончиком проворного язычка, доводит Чона до мушек перед глазами, заглатывая на половину длины, а потом за считанные секунды расслабляет горло и впускает в свой рот весь член, постанывая, пуская приятные вибрации, слегка проходясь по нежной кожице зубками, выпуская из теплого ротика. Теперь пришла очередь Хосока задыхаться, потому что Юнги просто крышесносно отсасывает, берет в ротик на всю длину и, втягивая щечки, выпускает. Слизывает выступающую смазку, мажет губами по стволу, и мурлычет, снова обхватывая губками головку. Мин улыбается, словно чеширский кот, когда Хосок хватает его за волосы, в миг лишая свободы, и остервенело трахает в рот, а Юнги большего и не надо, потому он кладет ладошки на чужие бедра и глаза прикрывает, в надежде сдержать непроизвольно льющиеся слезы, но ему хорошо, правда. Ему хорошо от одного лишь осознания того, что делает любимому альфе приятно, от того, что чувствует солоноватый привкус естественной смазки на языке и от того, как Чон входит глубоко и отпускает себя, кончает прямо в рот Мина, настолько глубоко, что струя спермы бьется о стенку горла. Юнги продолжает вылизывать член пуффендуйца, слегка насаживаясь и снова выпуская, облизывает губки свои алые и пухлые, с привкусом мяты, спермы и сигарет и отстраняется. Парень валится на кровать, оставляя разные части своего тела на разных сторонах кровати, а Хосок почти ржет. — Слушай, Юнги, а ведь это не очень справедливо по отношению к Тэхену, если его пометили насильно. — пуффендуец валится рядом со своим любимым мятным недоразумением, которое сейчас пялит в оба глаза на Хо, как на идиота и говорит осевшим голосом. — Можно подумать, ты сейчас жалеешь, что три года назад оттрахал меня в подсобке до дрожи в коленях и пометил. Я ведь тогда своего согласия не давал. Ты сделал это насильно. Насильно оттрахал и порвал мой зад. Где справедливость? Только скажи, что ты не доволен. — Юнги нахмурил лоб, всматриваясь в свое личное солнце настолько пристально, что тому не по себе стало. — Это было лучшим решением в моей жизни. — Хоби улыбается своей фирменной улыбкой, именно ей он напоминал Юнги солнышко, и притянул к себе, обнимая. Собственное солнышко, которое можно вот так просто взять, обнять и не обжечься. Юнги жмется сильнее к родному телу, чмокает Чона в губки, болтая о чем-то некоторое время, а потом засыпая, обнимая теплое тело, сильнее к нему прижимаясь.