Опиум мечты

В первый раз я оказался там, заблудившись. Мне тогда было едва за двадцать, я искал работу по себе. В тот вечер на Нью-Йорк упал густой, душный, холодный, непроглядный туман, какого я не видел никогда ранее. И, выйдя с очередного собеседования, я окунулся в эту муть – и испугался. Ускорил шаг... Казалось, город вымер. Казалось, он растворяется в белёсой зыбкости, как растворился весь мир; и всё, что существует – пятачок мостовой радиусом в два шага вокруг меня...перемещающийся вместе со мной, с какой бы скоростью я ни шёл. Туман скрадывал расстояния, рассеивал свет фонарей, будто светится сам...глотал звук моих собственных шагов. Мне казалось, я неплохо помнил дорогу... Я так и не понял, где и как я в тот вечер свернул не туда...но я каким-то немыслимым образом оказался в Чайна-тауне. В квартале курильщиков опиума. Я понял это, учуяв тяжёлый, приторно-сладкий запах, навалившийся незаметно со всех сторон... Туман окрасился жёлто-багровыми отсветами масляных светильников. Этот район жил ночью, и изредка мимо проскальзывали зыбкие тени. Поймав пустой, блуждающий взгляд одной, прошедшей слишком близко, женщины – я зарёкся оглядываться по сторонам, и стал смотреть в землю. Казалось, туман поглотил не только материю, но и время – перестали существовать времена суток и времена года... Казалось, туман пробрался в мою голову, напитал мои мысли – и я забыл, куда и откуда шёл. Казалось – нет в мире ничего, кроме выплывающих из тумана неясных теней и островков реальности...и, следовательно, нет разницы, куда и зачем идти. Возможно, я просто с непривычки надышался паров опия и они затуманили мой разум. Так или иначе, в какой-то момент я вышел к Дому. Он отличался от других, окружавших меня. Вокруг него не висел застоявшейся пеленой запах опиума – нет, меня овеяло ароматами трав, резкими, дразнящими, пробуждающими...и одновременно с этим – окутывающими, влекущими. А ещё...этот Дом я видел. Вокруг него туман словно редел, расступался... Я остановился в тот далёкий вечер на углу, так и не завернув к той стороне Дома, с которой располагался вход... К крыльцу шла девушка. Странная девушка... С непокрытой головой, с распущенными чёрными волосами, длинными и густыми, струящимися, укутывавшими её, так, что разобрать, во что девушка была одета, не представлялось возможным... Её тёмные глаза отражали вспыхнувшие при её приближении светильники на крыльце Дома. Она смотрела только прямо перед собой, поднимаясь по ступенькам, въедаясь взглядом в мягко светящийся дверной проём. Она вошла внутрь...и я услышал её голос – глубокий, усталый, требовательный: –Я пришла завершить пройденный путь и принять новый. Спустя минуту молчания послышался другой голос – мужской, молодой, доброжелательный, неторопливый: –Что Вы скажете, матушка Цао? Если бы не обращение “матушка”, я не разобрал бы, что ответивший голос принадлежит женщине – старческий, надтреснутый, почти бесцветный: –Ей снилась кровь, смывающая вето, Без боя напоившая кинжал... Ей снились над мечтой колокола, И крылья, и забытая скала, И океан, что верной бури ждал, И город, раненный осколками рассвета... Ей снился край, затерянный в столетьях, Оставленный несвергнутым богам... Ей снился ветер в вековых дубах, Солёный воздух моря на губах, И тот приговорённый к смерти храм, Что был обрушен пламенною плетью... Ей снился сон, напоенный печалью, И отгоревшей верой, и тоской... И сердце оживало тем огнём, Тем веком гроз, оставленное в нём... И в утреннем тумане над рекой Воскресшие колонны день встречали... И снова – мужской голос: –Садитесь, леди. Сейчас я всё приготовлю. Из Дома доносились шорохи, глухие постукивания, смутный звон чего-то стеклянного и металлического... Я пытался прийти в себя. Слишком далеко увела меня речь “матушки Цао”...слишком ярко и ясно увидел я образы, звучавшие в стихах. Что готовилось произойти в этом странном Доме? Из обрывков мыслей меня вытянул всё тот же надтреснутый голос: –Добавь одну зелёную, Мэй... И побольше гуары, а полынь убери. –Да, матушка Цао. И через некоторое время: –Всё готово, леди. Готовы ли Вы? Ответа я не услышал...очевидно, девушка просто кивнула. И от Дома на меня нахлынула волна запахов. Казалось, они не выплывают сквозь открытую дверь, а источаемы самим Домом... Вересковый мёд, глинтвейн, благовония – всё меркло рядом с этим пёстрым океаном ароматов. И голос девушки, произносящий короткое “Спасибо”, сошёл на нет так, будто его обладательницу в единый миг унесло в дальние дали... Схлынул одуряющий коктейль трав, и молодой мужской голос задумчиво спросил: –Справится ли она, матушка Цао? –Кто знает, – был ему ответ. – Это то, чего она желала. Затворяй двери, Мэй, и гаси огонь. Я было отпрянул в темноту...но загадочный Мэй так и не вышел на крыльцо, светильники потухли будто сами собой. Когда закрылась дверь, отсекая лившийся из Дома свет – я обнаружил, что туман рассеялся, а в небе зажглись звёзды. Пребывая в смятении мыслей и чувств, я поспешил домой. Во второй раз судьба привела меня к этому Дому спустя несколько месяцев, в одну из серых суббот октября тысяча восемьсот девяносто первого года. К тому времени я, устав от бесплодных попыток понять и классифицировать события того вечера, успел забыть о странном своём весеннем приключении, и почти увериться, что оно было лишь бредом, причудливым порождением сознания, одурманенного опиумом, усталостью и стрессом. Но, когда во время вечерней прогулки меня настиг туман, внезапно спустившийся на вмиг опустевшую улицу – я незамедлительно вспомнил всё. По странному стечению обстоятельств, произошло это буквально в двух шагах от того здания, с порога которого я шагнул в туман тем далёким апрельским вечером. Я решил проверить, было ли это всё на самом деле, или и впрямь привиделось, придумалось мне. Я решил повторить свой путь и попробовать снова найти тот Дом. Сбился я уже на пятом или шестом повороте... Но, как ни странно, спустя некоторое время слепых блужданий в тумане я вновь ощутил запах квартала курильщиков опия, его ни с чем невозможно спутать. Снова красные отсветы во мгле, снова редкие скользящие мимо тени... Не прошло и получаса, как туман расступился, и я вышел к задней стене памятного мне Дома. Как и тогда, я обошёл его, и, как и тогда, замер на углу, не дойдя до крыльца – ко входу целенаправленно шёл, чеканя шаг, мужчина военной выправки, но в штатском. Резко ударил контраст его поведения – и его взгляда... В глазах мужчины металось подступающее безумие. И снова – загадочные лаконичные диалоги матушки Цао и Мэя... И снова – стихи. Запомнившиеся мне столь же чётко, сколь и прозвучавшие в первый раз... –Отражаясь в глазах, полыхает в душе Негасимое пламя стихийного света. Выжигая людские законы, клише, Налагает на всё человечное вето. Ты отныне иной, ты отныне чужой, Ты восстанешь над миром – и рухнешь на дно. И судьба отсекает кровавой межой Тех, кто смел быть когда-то с тобой заодно... Ты не тот, кто любил. Ты не тот, кто страдал. Ты – всевластное марево, древняя сила. Воплощённую битву, огонь и металл Непрочтённая книга в тебе воскресила. Ты добьёшься победы. Погаснешь в бою. Ты вернёшься к забытым друзьям и врагам... Ты окажешься снова в привычном строю – Но проклятая книга придется к рукам... Ты решишься прочесть, ибо так суждено. И найдёшь в ней историю пройденной битвы... И смиришься, впуская свет солнца в окно, С тем, что ты был орудием чьей-то молитвы. И снова подготовка к непонятному чему-то, снова бесцветный старческий голос даёт указания: –Зажги все свечи, кроме белой, Мэй. Подай господину напиток. А теперь – рассыпай травы по кругу, пока я не закончу. И матушка Цао принялась нараспев бормотать что-то...на чужом языке. Меня дрожь пробрала от того, что я слышал...от тех смутных образов, что стояли за её словами – грозных, опасных, величественных, горьких образов... Наконец её голос вновь опал, утрачивая магнетическую властность, и она перешла на английский: –А теперь – белую, Мэй. И на этот раз не было никакого “спасибо”...был крик. Торжествующе-прощальный крик, смолкнувший так же: словно отдалившись внезапно... Он звенел у меня в ушах, пока молодой спокойный голос спрашивал: “Не отразится ли это на нашем мире, матушка Цао?”... пока надтреснутый женский отвечал: “Коли отзовётся – так тому и быть. Туши огни, Мэй, сегодня больше никто не придёт”... И пока закрывался на ночь загадочный Дом... Пока я вновь осознавал, что туман рассеялся за время, которое я был поглощён странным и страшным действом... Пока я шёл домой, объятый смятением, пытаясь понять, что же происходит там, за серыми стенами – у меня всё звучал и звучал в голове этот крик... Я помню, как безуспешно ломал голову над загадками тех двух вечеров. Куда исчезли та девушка и тот мужчина? Что делали с ними эти двое? Как вообще возможно нечто подобное и не схожу ли я с ума? Я пытался найти Дом при свете дня. Я обошел дважды весь китайский квартал... Безуспешно. Дом словно канул в никуда. Я расспрашивал о нём людей, живших в районе опиумных курилен...как максимум, я получал от стариков туманные фразы вроде “Всему своё время” или “Судьба и смерть находят сами”...молодые же отвечали мне странными взглядами и пожимали плечами. И тогда я стал ждать нового пришествия тумана. Но в тот год мне так и не улыбнулась удача... Только весной тысяча восемьсот девяносто второго, в начале мая, на Нью-Йорк вновь спустился знакомый мне туман...тогда, когда я уже отчаялся дождаться ответов, и почти выкинул из головы прошлогодние странные события. И вот, выйдя после работы из здания типографии, я окунулся в долгожданную белую мглу. Не разбирая дороги, я со всех ног помчался по залитым молочным киселём улицам, чудом не натыкаясь на стены и фонари... Запах опиумного дыма я вдохнул едва ли не с наслаждением. Аура же травяных ароматов повергла меня почти в экстатическую нирвану... Я остановился возле ставшего привычным угла в предвкушении новой истории... Знал бы я тогда, что мне предстоит увидеть. Гостья не замедлила появиться. Женщина лет тридцати пяти, коротко стриженая, строго одетая...но с погасшими глазами. Она брела уныло, взор её потерянно блуждал в тумане... И Дом распахнул двери ей навстречу, и мягко вспыхнули светильники на крыльце в немом приветствии... Она медленно поднялась по лестнице, завороженно глядя на что-то или кого-то в комнате, и замерла на пороге... И я услышал её голос – блёклый, измученный, дрожащий: –Простите... Вы – матушка Цао? Мне сказали, что у Вас я могу найти нечто...лучше опиума... –Да, милая, это я... Входи. – Ответствовала ей хозяйка Дома. Меня пошатнуло, я опёрся рукой о стену... И... Что-то произошло... Я увидел... Увидел прошлое этой женщины. Глазами Дома... Увидел, как десятилетняя девочка падает на колени, безутешная, у гроба матери... Увидел, как подростком она стоит навытяжку перед отцом, опустив очи долу, безропотно выслушивая яростную отповедь... Увидел, как с юной девушки срывает подвенечное платье новоиспечённый супруг...пьяно, жестоко овладевает ею... Увидел, как полисмены вносят в её дом искалеченное, искромсанное ножом, окровавленное тело её мужа...как она заботливо омывает его...как удерживает бьющуюся в истерике семилетнюю дочь на краю могилы... Увидел, как молодая женщина, измождённая, истово молится у постели дочери, мечущейся в лихорадке...как опускает цветы на крышку маленького детского гробика...и следом бросает первую горсть земли... Я рванулся, отшатываясь от стены Дома, выдираясь из водоворота страшных картин... Не удержался на ногах... И сквозь собственное шумное, хриплое дыхание расслышал голос матушки Цао: –Прощание замрёт на грани слов, На грани слёз в отчаянном полёте... Душа, презрев свой немощный остов, Замрёт в раздумье на границе плоти... Остынут и сомненья, и борьба, Развеянные тихим осознаньем... Из зеркала в глаза блеснёт судьба, Открыв печально цену за дыханье... Последнее предательство тоской Скользнёт до сердца ласково по венам... И стихнет обречённо страх людской Перед приятием невечности и тлена... И смирение и грусть, сквозящие в голосе Мэя: –Я понял, матушка Цао... Присядьте, леди... Сейчас всё будет готово. Запах трав, окутавший меня, в этот раз был головокружительно умиротворяющим... И надтреснутый старческий голос лучился заботой: –Выпей, милая... И тихое “Благодарю Вас...” снова смолкает где-то вдалеке... И рассеивается тяжкое наваждение, и я совершаю над собой усилие и поднимаюсь на ноги, и спустя минуту молчания чуть охрипший молодой мужской голос произносит: –Давно мы не провожали за Порог... Неужели не было иного пути, матушка Цао? И я сам жду ответа, потому что в голове у меня тот же вопрос, потому что я откуда-то точно знаю, что другим они дарили новую жизнь, а этой женщине смогли подарить лишь тихую смерть... –Не было, Мэй. У неё не оставалось сил...ни жить, ни мечтать. Но это тоже не конец, ты сам знаешь. И я убираюсь прочь, в расползающемся на клочки тумане, не дожидаясь, пока Мэй, повинуясь традиционному указанию матушки Цао, закроет Дом... Прошло почти десять лет...а я помню каждый из множества вечеров, что я приходил к тому Дому, с самого первого, помню так ясно, как не помню никакой из обычных дней своей обычной жизни. Иногда у меня возникает ощущение, что я живу от тумана до тумана... Что только в тумане, возле Дома матушки Цао, открывается истина... А всё остальное, вся бессмысленная суетливая круговерть дневного Нью-Йорка – и есть туман на самом деле, туман, застилающий глаза, закладывающий уши, наполняющий мысли чем-то мутным и отравленным... Вот уже долгие годы не проходит и дня, чтобы я не вспомнил о том Доме в китайском квартале, обо всём, что довелось мне за эти годы там увидеть... услышать... почувствовать... о тех жизнях, что проходили перед моими глазами... Но сегодня я вовсе не могу отделаться от этих мыслей. Десятки историй, виденных мною там, оплетают моё сознание, отделяя меня от собственной жизни. Ни в чём не нахожу я нужности, любые дела валятся из рук, и день тянется неправдоподобно медленно и мучительно. Быть может, всё дело в моём сегодняшнем пробуждении. С самого детства меня преследует один сон. Говоря начистоту, я не припомню в своей жизни периода, в котором бы этот сон меня не преследовал. Сколько я себя помню и осознаю, он со мною неотлучно; с возрастом стал лишь посещать меня реже, однако покидать насовсем не собирается доныне. Вся тягость этого сновидения заключается в том, что мне ни разу не удалось его вспомнить. Я просыпаюсь, исполненный невнятной, но пронзительной тоски, порой – как ни неловко мне это признавать – в слезах, судорожно пытаюсь изловить ускользающие обрывки манящих образов, но они рассеиваются, и всякий раз я остаюсь на берегу реальности, измученный печалью, словно борьбою с океанскими волнами, наедине с памятью всех прошлых подобных пробуждений. В детстве я неоднократно рассказывал об этом сне маме, но она всякий раз измышляла ему новые причины, в духе “Скучаешь по бабушке, сынок?”, “Мне тоже жаль, что пришлось изменить планы на июль”, гладила меня по голове и вскоре забывала о всяком таком эпизоде. Я же подолгу не мог прийти в себя и порою завидовал матери, желая выкинуть из головы не желающий вспоминаться сон с такой же лёгкостью. Обращался я с ним и к отцу, но он и вовсе отмахивался и искренне недоумевал, как можно уделять мыслям о ночных грёзах более пары минут. С возрастом я пришёл к выводу, что людям и вправду несвойственно придавать значение снам, и всякий раз, пробуждаясь в тоске, отчаянно стремился примириться с таким положением вещей. Постепенно я перестал задаваться вопросами, и сон этот стал терзать меня куда слабее. Однако, немногим более месяца тому назад так случилось, что за ужином у Джонсона я разговорился с неким господином средних лет. Джентльмен этот оказался доктором, и каково же было моё удивление, когда я узнал, что он изучает природу сновидений и относится к оным более чем серьёзно. После недолгих колебаний, я рассказал ему о своей беде, он весьма заинтересовался моим случаем и дал несколько советов, способных, по его мнению, помочь мне вспомнить содержание преследующего меня сна. Сегодня утром я добросовестно старался применить каждый из них на практике, однако старания мои вновь не увенчались успехом, лишь разбередили чувства, и без того пребывавшие в растрёпанном состоянии... Тем не менее, эта неудача неким непостижимым образом заставила моё воспалённое сознание связать воедино две главных странности моей жизни, и теперь мне неотвязно мерещилось, будто сны мои как-то взаимосвязаны с загадочным Домом матушки Цао. Метания привели меня к решению при первой же оказии не оставаться в тени, но войти в Дом самому. Сам не знаю, что настораживает меня более – пришествие этой мысли, или же то, что она не приходила мне до сих пор. Истязаемый неуёмным волнением и сумбуром мыслей, я едва дождался окончания рабочей смены. И не слишком удивился тому, что за дверями, на улице, меня встретил уже знакомый туман, густой и гулкий. Что-то происходило со мною, что-то нарастало, натягивалась нить, влекущая меня в неведомое. Быть может, поэтому я преодолел путь к Дому быстрее обычного; а быть может, его сократили для меня мои лихорадочные мысли, за которыми я едва замечал дорогу и привычные ориентиры приближения – запах опия и редких сумрачных прохожих с мутными глазами. Однако, едва расступился туман и взору моему предстало знакомое крыльцо, к которому я на сей раз вышел с фасада – как всё внутри меня напряглось и прояснилось. В Дом я вошёл, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом. Пройдя через наполненную тенью не то узкую комнату, не то широкий коридор, я переступил порог странного помещения. Вопреки ожиданиям, ничто здесь не напоминало о Востоке. По углам горели на высоких тонких подставках масляные лампы, на стенах между ними через равные промежутки висели зеркала без рам, в центре комнаты располагался большой круг, образованный плитками незнакомого мне синеватого камня, врезанными в деревянный пол. У дальней стены в тёмном резном кресле, лишённом обивки, сидела очень худая и высокая женщина, признаки немалого возраста на её лице почти скрадывали печать происхождения. Справа от неё, склонившись над деревянным же тёмным резным столиком, перебирал всевозможные мешочки и склянки молодой мужчина, в чьей принадлежности к восточной народности не приходилось сомневаться. Очевидно, что я лицезрел матушку Цао и Мэя. Я поприветствовал их, едва узнавая свой голос. Женщина обернулась ко мне, помедлила, будто вглядываясь, и проговорила: –Вот и твой час настал... Затем...взгляд её стал острым, пронизывающим, на какое-то мгновение я утратил представление о себе и о том, где я нахожусь, меня поглотила тьма... А следом, не дав мне опомниться, зазвучал её голос. Мои собственные чувства сквозили в нём, наполняя меня своей силой...и пробуждая долгожданные видения – созерцая их, я вспоминал, как бессчётное количество раз они являлись мне в снах. Лицо, одно и то же...взрослевшее год от года вместе со мной. Задумчивое, озорное, печальное, мечтательное, восторженное, решительное...освещённое счастьем и искажённое болью, исполненное ярости и озарённое нежностью – оно было несказанно родным, таким необходимым, таким...тёплым. Его жизнь текла где-то там, параллельная моей, тесно связанная со мною, но...отделённая от меня непробиваемой стеной бодрствования. В этот миг я понял, отчего было мне так тоскливо просыпаться всякий раз. Мы словно были непостижимо, немыслимо едины, вопреки неведению, и происходившее со мною в разные периоды жизни сказывалось на нём...равно верно и обратное. Было чудовищно несправедливо...нет, попросту неправильно - что мы проживали эти сплетённые воедино жизни порознь! Вся моя здешняя прошедшая жизнь с окружавшими меня людьми сейчас казалась пустяковым сном, глупым и пустым – в ней не было этого тепла... ...Отзвучал голос, но явившиеся картины не спешили отпускать меня, или – я страшился расстаться с ними...слёзы застилали глаза, гулкий грохот собственного сердца отгораживал меня от всего вокруг... Та, вторая жизнь, являвшаяся мне во снах - поглотила меня собою, затмив всё, волновавшее прежде. Столь прекрасна она была, столь яркими были чувства, что я не понимал, как мог столько лет прозябать здесь, в Нью-Йорке, от одного воспоминания о котором становилось тоскливо до невозможности. Я едва слышал диалог матушки Цао с Мэем, на негнущихся ногах шёл, направляемый им, в центр каменного круга, почти не осознавал, что делает он вокруг меня... Во мне нарастало, завладевая всем моим существом, одно знание – скоро, совсем скоро, вот-вот, сейчас, ещё чуть-чуть – я увижу того, кто снился мне. И – наконец стали таять стены и пятна света вокруг, ушла из-под ног каменная зыбь пола... Ещё чуть-чуть. Вот-вот... Сейчас! ...Тебя нет, тебя всё-таки нет... Опадаю – к звёздам, Жухлым серым листом, в “хоть куда”, в мёрзлый шорох моря... Я тобой порождён, но ты мной до сих пор не создан, Демиургом бесхитростно вымечтанных историй... Тебя нет, тебя всё-таки нет... Но убить не в силах Моя жадная нежность твою не-живую святость... Мы не встретимся в парке, бог не обвенчает милых... Я давлюсь, но глотаю беспочвенной грёзы сладость. Тебя нет, тебя всё-таки нет... Я ещё не сдался. Я рывком продираюсь сквозь морок реальной жизни. Если здесь тебя нет – значит, ты где-то там остался. Я, презрев бренность тела, сочусь сквозь полёта призму.