Анна

Что такое наша жизнь? Какую ценность она представляет? Какой смысл несет? А что, если мы сами вкладываем в свою жизнь смысл? Что, если мы сами определяем то, какой она для нас станет? Все поступки наши и наши помыслы плетут судьбу, как ковер; медленно и уверенно каждое наше решение вплетается в узор ковра Рока и называется Выбором. И какую бы ошибку мы ни совершали, какие бы иррациональные действия ни совершали, узор нашего ковра всегда останется целостным и неделимым, ведь мы не можем вернуться в прошлое, не можем расплести часть уже сотканного или наплести сверху новый слой ниток. Что сделано, то сделано, и никогда не изменится. Быть может, ошибки, которые мы совершаем, в действительности не являются ошибками как таковыми? Стыд, горе, разочарование, которые мы испытываем от совершения одних действий, запросто замещаются радостью последующих решений. Стоит смириться с тем, что ошибки человека — такая же неотъемлемая часть него, как шестое чувство, аппендикс или мизинец на ноге. — И вы абсолютно уверены, Кино-сенсей, что все эти несвязные страницы — тоже части Книги Звезд? — Конечно, ни я и никто другой, кроме самого Хао не может быть уверен в этом. Издавна нашими предками считалось, что эта книга — не просто сборник боевых техник и стратегий, но глубоко философский трактат, где заключены все мысли и учения первого Асакуры. Сама книга без этих знаний не представляет такой угрозы, какая ей причисляется. Анна проще относилась ко всей чепухе касательно проклятий и магии убеждения. Она и сама, в каком-то смысле, была проклята и насылала проклятия. Старая Кино не одобряла такую легкомысленную Анну, но не могла не согласиться, что это ничуть не мешает Киояме быть блестящим Медиумом. Здесь, в Изумо, было как всегда влажно и почти безветренно. Казалось, дождь здесь не может пойти, потому что вся влага уже осела в воздухе, и сколько бы воды ни испарялось, ее никогда не становилось меньше. Ночи этого небольшого городка такие же теплые и лунные, как и всегда. И столько звезд на небе, что свет их становится ярче луны. Анна думала о Йо. О том, что он, находясь сейчас за километры от нее, тоже мог бы смотреть на небо и видеть свет небесных тел. Она думала о том, что у нее хорошо получается быть любящей на расстоянии. Так, по крайней мере, она не может оскорбить или унизить Йо капризными поручениями и жестокими тренировками. Все-таки Анна понимала, что она черства душой настолько, насколько Йо душой открыт, и от этого ей было стыдно перед ним. Стыдно, потому что такой он ее любил. Желтая луна, как огромный прожектор, освещала тропинки, как днем. Крыша святилища клана Асакура переливалась старым покрытием — странно, но такой Хао и помнил эту крышу. А быть может, воспоминания давно утрачены, и он сам убедил себя, что помнит свой дом. Он заметил, как молодая Итако гуляет от поместья к святилищу и как волнение кольнуло ее сердце, когда она тоже его заметила. Асакура медленно вошел в свой храм. Здесь было душно и ужасно пыльно. Кажется, его потомки настолько его не любят, что единственную память о нем решают забросить на задворки памяти и трястись от страха при упоминании о нем. Не таким он представлял будущее, хотя это не так плохо, как могло бы быть. — Пришел забрать имущество? Хао не посмотрел на вошедшую Итако, стоя возле алтаря, где так нелепо и странно покоилась, запечатанная всеми силами Медиумов ветхая несчастная книга, рассыпающаяся, казалось, в пепел от стыда, когда ее брали чужие руки. — Зачем? — Спросил в никуда шаман. — Я ее написал, и нет ничего более, что я мог бы в нее привнести. Сейчас он повернулся к Анне. Она стояла ровно, натянутая, как струна, и так же возбуждена не меньше — захочет ли он проверить ее силу в потасовке прямо здесь, ведь сейчас она — защитница имущества его же семьи от него самого, или, еще хуже, придется просто с ним говорить?.. Хао думал, что она выглядит потерянной, и волосы ее блестят в свете луны не хуже, чем на солнце. Так ли она боялась предать Йо, как боялась увидеть его в лице стоящего перед собой Хао. Странно, как взгляды абсолютно идентичных глаз могут быть такими разными. Как будто Инь и Янь горят в глазах наравне с блеском гнева и радости, неотделимые друг от друга и никаким образом не соединяющиеся друг с другом. — Если не собираешься брать эту проклятую книгу, то иди, по добру, дальше. — Грубость никогда не делала тебя более устрашающей, — заметил Асакура. Его обезоруживающая улыбка, тренированная веками, работала как надо. — Твоя книга, — вспомнила Анна. — Она целиком здесь? Хао, кажется, немало удивился. Странно было видеть на всегда насмешливой маске безразличия и превосходства искреннее недоумение. — Я, конечно, знал, что потомки меня не любят, но никогда бы не подумал, что могут быть такими халатными персонами, — Он отвернулся и на мгновение в его взгляде было разочарование. — Естественно, это не все. Не знаю, сколько этим богобоязненным старикам удалось сохранить, но похоже, главную часть они все же предпочли скрыть. Надеюсь, им хватило ума не уничтожать фрагменты. Анна была всерьез обеспокоена. Означает ли Главная Часть — самую сильную сторону самого Асакуры? Значит ли это, что клан потерял важнейшую информацию? — Что такое Главная Часть? — напрямую спросила Итако. — Как-нибудь обязательно побеседуем с тобой об этом, — улыбнулся он. — Если не передумаешь. — Как будто на свидание тебя зову! — Хочешь узнать мою философию, но совершенно не хочешь знать меня — забавная позиция, — констатировал шаман. Он вышел таким же величавым неспешным шагом на улицу, где небо постепенно заволакивало грозовыми тучами. Издалека гремели раскаты надвигающегося шторма. Асакура вдохнул всей грудью разряженный воздух с таким жестом, будто всю жизнь этого желал. Анна стояла прямо перед ним и тоже невольно сделала глубокий вдох. Асакура манерно поднял рукав пончо и сдвинул рукой вечно закрывающие лицо волосы Итако, задев протяжным движением ее щеку. Едва ли ему удалось избежать пощечины. — Будет гроза. — заметил он. И показалось ли Анне, или так было на самом деле, что это касалось вовсе не погоды.