Анна

Время течёт неумолимо. Время никого не ждёт и никого не подгоняет. Вопреки мнениям, время никого не учит и ничего не лечит. Время, его ощущение, живёт внутри каждого из нас. Время, так же, как лево и право, является для нас направлением, знанием, о котором мы можем задумываться, которое мы можем планировать, но, как и человек, знающий наизусть дорогу домой, мы не думаем, в какой момент повернуть — направо ли, налево ли… Мы просто поворачиваем, идём вперёд, и совершив ошибку, пытаемся вернуться во времени и найти тот момент, где поворот по какой-то причине был неверный; мы пытаемся вернуть время вспять, обвинить его. Нужно понимать: единственное, что не вписывается в круг гармонии мира, что осознанно пользуется направлениями в своей голове — это человек, которому хватает ума обвинить силы, неподвластные самому хаосу, в своём неправильным выборе. Время никогда не было причастно ни к успеху, ни к падению, оно, как бесшумный незримый наблюдатель, всегда находится рядом. Воздух становится холоднее с каждой ночью, но дневное солнце нещадно жжет каменистую землю. Витает запах пыли и чего-то еще, трудноузнаваемого, такого, что появляется, когда тело сводит судорогой адреналина, давит на грудь до тошноты. Из стального двухметрового саркофага вырвался поток пенящейся густой крови. Небольшой волной эта жижа хлынула в твердый песок арены. Появилась собственной персоной Дева Жанна. Хрупкое сломленное существо с бесцветным пустым взглядом. Оборки на шелковых панталонах нещадно пропитались кровью. Оголенную, едва начавшую круглеть, девичью грудь прикрывали густые выцветшие локоны волос. На ней не было ни царапины. Только поэтому можно было испугаться ее силы. Анна демонстративно положила руку на глаза Йо, хотя он еще не успел понять, что Дева полуобнажена. Море крови, хлынувшее из всех щелей ее пряничного домика, первым делом пошатнула его спокойствие. Трибуны ахнули, но стоило ей произнести свою заклинательную, полную жалости и лжи, речь, народ расплакался, разрыдался, поддался зову эмоций. Лишь немногие изумленно вытянулись в лицах; нельзя просто так умилиться и присягнуть на верность самой смерти, если имеешь цель в жизни не умереть бестолковой пешкой. Мягкотелая толпа, пришедшие поглазеть и показать себя, борющиеся за абстрактные понятия свободы, мира во всем мире, счастья для всех, не имеющие понятия, как покорить поставленную перед собой фантастическую гору без вершины, они просто сдаются под натиском мельчайшего сомнения на их пути, хоть чего-то, что имеет на толику больше логики, чем их собственные бессмысленные стремления. Анну тошнило от них, от этого зрелища, от моментально растекшегося по трибунам запаха свежей крови. Они сломали всех противников на своем пути — иначе было бы странно. И все равно это была не война ради мира, не мир ради войны, а маленькая девочка на пути бесконечного насилия, которое она, наверное, даже не классифицирует как абсолютное зло. Нет, естественно, для них, фактически не замаравших свои белоснежные одежды кровью убитых ими же людей, смерть — то, что они с радостью несут в массы, преподносят как избавление, искупление, прощение, как величайшее из благ, доступных человеку. Дерьмовая смесь самых жестоких ведомств прямиком из темных задворок всех когда-либо существовавших религий собрались здесь. Этот сгусток грязи, концентрат непреодолимых пороков, в самом эпицентре которых — маленькая девочка, потерявшая душу и растерзавшая тело. Трибуны начали пустеть. Анна наконец отвела глаза. Она посмотрела на Йо. Тот упорно смотрел на кровавый бой и только теперь поднял голову ввысь. Она тоже подняла. Небо. Такое чистое и пугающее. Оно отражает в его глазах тоску. Все понятно — ему жаль этих людей. Умирающих и убивающих. Жаль всех поголовно и бесповоротно. Вот почему он не может быть королем, подумала Анна. Он сделает мир страшной утопией. Подарит людям счастье и лень, забвение в их солнечных днях. Это небо столь же красивое, сколь обманчивое. Неба нет, оно — слой воздуха. Небо не голубое, это мы слепы и ищем красоты в своей фантазии. Йо повернулся к ней, будто услышал ее. Улыбнулся мягко и успокаивающе. Знал, что все именно так, как думает Анна. Нет, он, конечно, не мог слышать, о чем она думает. Он не был проклят, как она или Хао, а значит, не мог… Но он знал. Ее вдруг осенило, что он сам это знал, и от того тоска в его глазах была дважды глубже чем это несуществующее небесное пространство. Она устремила взгляд вперед. Там, вдалеке, на трибунах напротив, характерно кучкуясь, сидела шайка приспешников темной стороны клана Асакура. Анне не надо было видеть его лицо, чтобы представить расслабленную застылую улыбку, подпертую звездной перчаткой и самоуверенные брезгливые лица его окружения. Почему так легко представить эту карикатуру? Вернее, почему такая глупая карикатурная ситуация действительно существует в реальности? Неужели все так предсказуемо и бесповоротно? Хао тоже знал, что Йо не стать Королем; на самом деле, он и так же не знал, станет ли он сам. Даже имея дар ясновидения, зная наперед любой расклад судьбы, он не мог предугадать именно того будущего, где он достигает своей многовековой цели. Да, его ненавидят, его презирают, его боятся. И все же, никто не может не согласится, что он единственный среди присутствующих действительно достоин титула, которого так желает. Когда смотришь на него, неизбежно думаешь о смерти. Как он преодолел ее так много раз? Как он заставил себя жить снова? Умирающий человек раскаивается. Умирающий человек радуется или негодует. Он чувствует смерть в то же мгновение, когда останавливается его сердце, когда умирает мозг. Умирать — всегда приятно. Это действительно отпущение. Боль проходит, страх отступает, мир перестает крутиться для тебя. Теперь ты покоен. Живущий и умирающий в муках жаждет поскорее успокоится, отпустить бренное тело и обрести бесчувственных дух. Но что-то ведомое только хрупкому человеческому разуму заставляет Хао жить. Снова и снова восставать из мертвых и идти вперед. Это ли не цель? Это ли не настоящее, подлинное желание быть признанным во что бы это ни стало? Анна не знала, что будет, если Хао станет Королем. Выжжет ли он человечество с этих земель или даст ему новый огонь надежды. Он способен сделать и то и другое одновременно. Может быть, он способен даже повернуть время вспять… тысяча лет, все же, слишком большой срок для человеческой души. Хоть и дух нематериален, он устает. Он стареет, чахнет, теряет мотивацию и желание. Анна подумала, что ей бы точно не хватило сил физических и моральных возродится хотя бы раз. Никому бы, если честно признать, не хватило. И это ее пугало. Пугало то, что Йо был таким же неумолимым, несмотря на его мягкость и доброту. — Что думаешь об этом? — спросил он, когда они возвращались с арены, делая лишний круг вокруг их пристанища, чтобы очистить разум. В разрушенном старом городе нелепо были обустроены кафе меркантильных патчей. Тряпичные вывески не навевали аппетита. Анна все еще думала о всеобщем предназначении и тихо смеялась над собой за это. — Думаю, что ты можешь победить их одним ударом, — выпалила она. Йо внимательно на нее посмотрел, оставаясь максимально сосредоточенным. Они медленно шли, раскаленный песок забивался в обувь, резал ступни, словно стекло, но никто не обращал на это внимания. — Знаешь, — неожиданно раскрепощенно начал он, лениво закинув руки за голову, — Я ведь даже не хочу быть Королем Шаманом. Он приготовился к скандалу, побоям и наказаниям, но Йо не был бы собой, если бы вот так честно не выдал ей своего глубочайшего сомнения; вернее, нежелания. К его удивлению, Анна почти никак не отреагировала. Косой взгляд из-под нахмуренных бровей — ничто в сравнении со всеми ее наказаниями, но и от этого было не по себе. Теперь и Йо знал, что она давно его раскусила. Значит, и другие знают. Знают и молчат. Хотят ли они на самом деле быть богами? Имеют ли они хотя бы примерно представление о том, какого это? — Хотеть можешь чего угодно, но стараться ты должен изо всех сил, понял? Не смей меня позорить, — процедила Анна. Йо миролюбиво рассмеялся, принял увесистый подзатыльник и почувствовал, как стало немного легче идти по песку в сандалиях; быть может, ноги онемели?