Сквозь века и жизни я буду рядом с тобой

      Если бы сейчас его спросили, а страшно ли это, падать? он бы ничего не ответил. Потому что он бы не разобрал слов, потому что он не сумел бы связать мысли. Потому что он давно не чувствует рук и ног, его губы покрыты инеем, а последние звуки и хрипы застряли в горле еще несколько часов назад.       Но он бы хотел ответить.       Он бы тепло улыбнулся, − никто бы не заметил, как он вновь отдал кусок своего большого сердца, − и сказал бы: нет, не страшно. А про себя подумал бы: «Для Ангела страшнее смерть, чем падение».       Но никто не спрашивает.       Никто вовсе не беспокоится о скрюченной в густой чаще леса фигуре, безуспешно пытающейся плотнее закутаться в единственное, но еще целое крыло. Грязная серость раскиданных по поляне перьев отчетливо видна на фоне сверкающего декабрьского снега, заботливо укрывающего собой каждую кровоточащую рану на фарфоровом теле серафима. Благородного существа. Небесного жителя.       Не небесного, думает он.       Уже нет.       Вокруг тишина. Абсолютная, вынужденная, скорбящая. Не слышно даже шороха снега и замедляющегося биения сердца под переломанными ребрами. Может быть, я потерял слух?       Не хорошо умирать в тишине.       «Падать не страшно».       Он помнит полноту палитры смешанных чувств, раскрывшуюся в его сознании, в его сердце и трансформирующуюся благодать во время своего последнего свободного полета. На глаза наворачивались слезы радости от чувства правильности и слезы сожаления от чувства неправильности. Ему было так жаль покидать своих братьев, ему было так восхитительно быть приговоренным к жизни на земле. Чем ближе к земле, тем красочней эмоции. Чем ближе к людям, тем больше странностей в его голове.       «Когда падаешь, видно землю. Видно, что тебя ждет».       Сейчас его слезы вымерзли. Вместе с телом закоченели и сердце, и сознание, и благодать. В нем остались только страх перед неизвестностью и боль, затуманившая взор.       «Когда умирают люди, они знают, что их ждет. Рай или Ад – выбор невелик».       Ему очень страшно уходить под лед. Никто не хочет быть забытым в зимней тьме.       «Когда умирает Ангел, он уходит в никуда».       Там, куда путь ему заказан, царит угнетающее безмолвие и беспросветный мрак. Там пусто. Только мгла и уныние. Нет ничего. Даже сознания.       «Абсолютное. Пустотелое. Ничто».       Если бы его спросили, стоило ли то, ради чего он пал, его погибели? он бы рассмеялся из последних сил, треская изморозь на бледном лице и обледенелых губах, в последний раз обжигая нутро нехваткой жизненных сил, и ответил бы вопросом на вопрос:       «Стоил ли Артур Пендрагон моей смерти? Вы шутите?»       И если вопрос был бы задан серьезно, он бы тоже ответил серьезно:       «Артур Пендрагон стоит падения Небес».       Может быть, он виновен перед братьями не в любви к людям. Может быть, он виновен в любви к человеку. . . .       − Мерлин!       Он делает вдох. //13.12.16.