Музыкально-черный

      Сцена — это чудище. Огромное и страшное, перед которым трясутся ноги, руки, а сердце вот-вот перестанет функционировать. Когда невольно выступает пот, в голову лезут различные не самые приятные мысли, а ты лишь повторяешь под нос: «Все хорошо. Все будет хорошо.». Но успокаивает оно мало.       Смотрящие за выступлением — жюри. Все до единого, даже самый обычный зритель — судья. Если хоть одного человека музыка не покорила, не тронула до самых слёз — ты с задачей не справился.       Музыканты должны угождать зрителям. Они словно зверушки: одни выступают, потому что душа трепещет от этого стресса, другие — потому что иного выбора нет. Это не рассказывать стишок родителям, это — выступать перед тысячами людьми, которые аплодисментами ставят оценку. Нет «среднего», есть только «хорошо» и «плохо». Мир музыки жесток, добивается успеха лишь тот, кто не боится проявить себя миру.       — Ну, это наш звёздный час, — пепельные глаза смотрят в душу и улыбаются. Его искренняя улыбка удивляет: он не фальшивит подрагивающими изгибами рта, добродушно смеясь глазами.       — Да, ты прав.       Шаг, и до ушей доносится нарастающий гул хлопков зрителей, что для Ацуши уже малая победа. Быть музыкантом — тяжкое бремя, но до жути захватывающее.       — Ацуши! Ацуши!!!       — М-м-м… — стонет Накаджима, протирая глаза. Он старается их открыть, но солнце так бьёт в глаза, что глазные яблоки, кажется, начинают сжигаться. — Что?.. Акутагава?       — Чёртов любитель почитать книжки на ночь! И главное, я ему говорю ложиться, на что я слышу убедительное: «Ещё пять минут»! Ты совсем сдурел, тебя же не поднять с кровати!       — Что?.. — ещё раз тянет Ацуши, вовсе не понимая, что происходит и почему сосед так зол, ведь разозлить его действительно сложно.       — Ху… Ай, да вставай же ты! — а ещё он практически никогда не сквернословил, только если совсем других слов не находилось. Что три года назад, что сейчас — Рюноске совсем не изменился. Как был сосулькой в свои пятнадцать, так ею и остался. Но его действительно не стоит злить, иначе эта самая сосулька может и голову пробить.       Встав с постели, Ацуши усердно пытается понять, что происходит. Уснул он в полпятого утра, читая книгу, а сейчас… А сколько сейчас времени?       — Который час? — пианист трёт слипающиеся глаза и смотрит в сторону буквально запрыгивающего в штаны Рюноске. По его волосам словно прошёл тайфун, он будто никогда их не расчесывал.       — Пятнадцать минут до церемонии, посчитай!       — Пятнадцать ми… — секунда — и бедного музыканта словно пронзает острой иглой внезапного осознания, окатывает ведром холодной воды со льдом и в придачу пристреливает дрожью. — Твою-то мать!       Выпускная церемония, как он мог забыть об этом?! Буквально ведь минуты считал, и так просто проспал. Юноша пулей вылетает из комнаты, прихватывает щётку с зубной пастой и спустя минуту вновь возвращается в комнату. Хорошо, что умывальная находится рядом, а не на другом конце общежития.       Скрипач тем временем уже завязывает галстук.       — Одевайся быстрее, вещи твои я уже нашёл, радуйся. Как всегда, побросал всё хрен знает где, а ходит довольный, — это правда. Акутагава всегда был опрятным парнем, всегда знал, где лежат его вещи, даже после «переезда» в комнату Накаджимы, быстро сложил свои вещи, и за все два года совместного проживания ни одна не потерялась. Ацуши хочет такой же талант уметь упорядочить свою хотя бы одежду, но всё всё равно теряется, за что он получает выговор от Акутагавы в стиле: «Вот почему когда я кладу вещи, я знаю, где они?». В шкафчике Ацуши всегда все лежит комом, а в шкафу Акутагавы не хватает только какого-нибудь ароматизатора. Он приговаривал всегда: «Вот если Я сейчас пойду искать, я ОБЯЗАТЕЛЬНО найду!», «За тобой только и делать, что следить», «Когда же ты уже повзрослеешь?!». Он почему-то лучше Ацуши знает, где находятся его вещи. Хоть первое время ему и было неловко, но потом всё как-то превратилось в норму.       — Завяжи мне галстук, пожалуйста, — произносит уже одетый Ацуши, чему Рюноске несказанно удивляется: обычно этот индивид одевается очень долго.       — Тц, ничего ты не можешь. Я тебя сейчас задушу этим же галстуком, дубина.       — Попробуй, чего уж. Я это слышу раз сотый, если не тысячный, — Ацуши нагло усмехается, но становится вовсе не смешно в тот момент, когда старший обводит галстук вокруг шеи и затягивает его слишком туго, что парень чуть не заходится кашлем. — Понял, понял…       Так и повисает молчание. Пальцы Акутагавы ослабляют нарочито туговатый узел и быстро завязывают галстук, и тишина совсем не давит.       — Знаешь, что мне снилось?       — Тебе всегда снится бред. Тебя этот сон как-то беспокоит? — Рюноске словно приостанавливается и начинает завязывать галстук медленнее, будто хочет послушать о сне друга.       — Не думаю. То есть… Мне снилось, что мы вместе.       — Вместе? Как парочка что ли?       — Да не в этом смысле!       — Ого, ты покраснел.       — Акутагава!       — Ладно-ладно. Так что тебе именно снилось?       — Это было будущее. И я был за кулисами. Я боялся так, будто повторно выходил играть «Крейцерову сонату», помнишь? — кивок. — Сцена была огромна, а толпа… Людей было так много, что были видны лишь первые ряды. Всё было в таких темных тонах, это давило… И это всё было так реалистично. Но ты подошёл и спросил, готов ли я. И мы вышли на сцену.       — М-м-м… — Акутагава потягивает парню галстук. — Ну и бред же тебе снится.       — Это не…       — О Боже, посмотри на время, мы опаздываем! — восклицает Рюноске и вылетает из комнаты, хватая свой пиджак. И хоть он и ответил холодно, про себя он подмечает, что не так давно Акутагаве приснилось нечто похожее.

***

      -…вас с окончанием нашего учебного заведения. Мы очень рады были провести с вами этот отрезок вашей жизни, но теперь вы вольны делать то, что душа велит! Вы можете связать свою жизнь с музыкой, а можете идти по другому пути. Нашей целью было не только обучить вас музыкальному искусству, но и показать жизнь в коллективе, ведь именно это является неотъемлемой частью жизни в обществе. Спасибо за внимание.       Слышатся редкие аплодисменты.       — Вот блин, опоздали! — шипит Ацуши, выглядывая из-за двери.       — А Мори-сенсей как всегда красноречив, не удивлюсь, если до этих слов было ещё минуты эдак три, — подмечает как бы между прочим Акутагава и прослеживает за тем, как на сцену после речи выходит Фукузава-сенсей. — Чего стоишь? Заходи, главное — незаметно зайти, не привлекая внимания.       — Иди ты первый!       Акутагава сжимает губы, но, так и быть идёт первым, и, усевшись на последние места, начинает слушать речь директора. Ацуши садится рядом с ним. Его пробивает дрожь, когда Фукузава-сенсей укоризненно смотрит на них. Всё же они выпускники, должны сидеть на первых местах.       Так им доводится сидеть минут сорок. И, наконец, вручение грамот-не грамот, аттестатов-не аттестатов. Учителя сами вручают выпускникам награды, и поэтому, когда Акутагаве Накахара-сан вручает грамоту за какой-то там конкурс (о котором сам Акутагава уже и не особо помнит) и аттестат, его руку сильно сжимают, а в ладони попадает бумажка: «Хорошо, что это ваш последний день и я больше не увижу ваших нагло-опаздывающих-тупых рож». Правильно говорит Дазай-сан: «Этот шкет хоть и ростом с пятиклашку, но страшный, как атомная война». Кстати, как сказал опять же тот самый Дазай-сенсей по секрету, Накахара-сан, хоть он и никогда не покажет этого, будет скучать по всем ученикам, и он очень надеется, что вы будете хотя бы навещать школу и учителей. И это умиляет.       Когда поднимается за своим аттестатом Ацуши, на него накатывает волна ностальгии и грусти. Радости и печали. К горлу поступают слезы. Он всегда был сентиментальным мальчиком, но это чувство, когда расстаешься буквально со своим домом… С людьми, которые стали тебе родными. Друзья, коллектив, учителя — они всегда были рядом, будь то плохие моменты или хорошие. Классный руководитель стал опорой и поддержкой. Ацуши никогда не забудет того, как Дазай-сенсей поддерживал его в самые тяжёлые моменты жизни; как Мори-сан одаривал какой-нибудь философской фразой, которая отлично вписывалась в тему разговора; как Фукузава-сенсей тихо давал Ацуши книги из библиотеки, чтобы библиотекарь не заметил; как Накахара-сенсей учил его, предпочитая крик, а не практику на своём же примере, и как Куникида-сенсей вечно придирался к внешнему виду, учёбе, но всегда в случае чего стоял горой. Его друзья… Эта небольшая семья заменила настоящую. Ацуши рад, что окончил эту школу, но почему-то хочется плакать.

***

      — Вы где были?! Опоздать на свой выпускной — надо же так постараться! Это полное неуважение к нам, учителям! Что за ужас?! Абсурд! Невежество! — кричит Накахара-сенсей, даже не смотря в сторону юношей.       — Вы как всегда ворчливы, Накахара-сан, — признаётся Ацуши, похихикивая.       — А вы представьте, каким он будет стариком… Это же ужас! Что ни реплика, то недовольное бурчание! Нельзя же так, Чуя, ты еще совсем молод! — вставляет своё рядом идущий Дазай-сан.       — Когда же ты заткнёшься, чтоб тебя?!       Дазай-сенсей и Накахара-сенсей… через многое прошли. Но они справились. Первое время им было тяжело, очень натужно они шли на контакт. Они злились друг на друга, чуть ли не материли, и действительно между ними была стена. Но медленно эта стена рушилась, и сейчас они вместе всё преодолели. Мори-сенсей и вовсе начинает пускать слезу при виде, того как учителя общаются.       В один момент Накахара-сан и Дазай-сенсей после уроков оставили мальчишек в кабинете — тогда и состоялся тот самый разговор, который, как воздух, нужен был обеим сторонам. Сколько было искренних слов сказано, сколько было признаний, обещаний, но никто ни о чем не жалеет. Учителя очень ценят то, что сделали ученики, и Ацуши понимает, что всё было не зря.       Но долго ли это продлиться? Что если уже завтра, или через неделю, произойдет нечто, что сможет раз и навсегда рассорить преподавателей вновь? От одной лишь мысли об этом Ацуши становится не по себе.       Акутагава, подметив странное выражение уже бывшего однокашника, останавливает его и показывает жестом Дазаю-сану и Накахаре-сану идти дальше.       — Чего такой грустный? Вроде школа уже закончилась, а ты как-то не в духе. Что-то беспокоит?       — Да так, задумался… Что если учителя опять поссорятся? Я не хочу такого… исхода.       — Поссорятся? — Акутагава задумчиво смотрит в сторону удаляющихся бывших преподавателей. Они идут, о чем-то непринужденно болтая, но в один момент Накахара-сенсей…сан всё же бьёт Дазая-сана кулаком в плечо. И это уже настолько обычно, что аж противно. — Не думаю. Но мы можем спросить, м? Уверен, что нам они не соврут.       — Да… Кстати, куда мы вообще идем?       — Мы… А куда? Дазай-сан с Накахарой-саном просто позвали нас куда-то… — Акутагава быстро следует за ними, а Ацуши беспамятно плетётся за другом. — Накахара-сан, куда мы направляемся?       — А куда глаза глядят. Вы просто не представляете, какое это наслаждение: отпуск, прогулки, отдых от всех этих учеников, а главное — никаких собраний, — блаженно стонет бывший скрипач. — И это так превосходно — прогуливаться с вами. Это, конечно, не профессионально и нарушает моральные правила учителя, но вы — мой любимый дуэт.       — Дуэт?       — Ну да, — добавляет Дазай-сан. — Вы ведь в будущем будете заниматься музыкой вместе?       Ацуши молчит, а Акутагава коротко отвечает:       — А у меня есть выбор? Не оставлю же я этого непутевого на произвол судьбы.       — Вот и отлично, — говорит Накахара-сан. — Ох, мне бы кто такое сказал…       Акутагава улыбается и, смотря на Ацуши, произносит тише:       — Думаю, с ними будет всё хорошо.

***

      Сцена — это чудище. Но оно не страшное, как кажется впервые. Медленно ты начинаешь дружить со сценой, преодолеваешь этот барьер, и она не кажется уже настолько угрожающей.       Но сейчас, когда от твоего выступления зависит будущее, ты начинаешь теряться. Словно это твое первое выступление. Но становится спокойно, когда чужие пальцы переплетаются с собственными.       — Ну, это наш звёздный час, — улыбка глазами. Такая уже привычная.       — Да… Знаешь, всё, как в том сне. Я тебе рассказывал. Ты и я, повзрослевшие, стоим здесь…       — Не припоминаю такого, — врёт, как же нагло врёт, всё ведь он помнит. — Но, знаешь, даже если тебе такое и снилось, то я рад, что сейчас стою тут, в реальности.       — Я тоже. Спасибо за всё, Акутагава.       В ответ лишь безмолвное пожатие плечами.       Они выходят на сцену, слышатся овации, и Ацуши понимает, что большего-то и не надо.       Когда-то на выпускном он думал: «Ну всё, это конец». Но сейчас понимает, что всё лишь начинается.