Музыкально-черный

Мы не должны зависеть от прошлых бед — Дьявол из ада новых недавно выслал. Не воротить утраченных детских лет. В этом и нет совсем никакого смысла.

      Вспоминать о прошлом Чуя не любит и никогда не любил. Переживание одного и того же дважды, даже сидя в кресле и просто вспоминая подобное, вызывает отвержение. Он любит вспоминать только хорошие моменты, но, как ни прискорбно, все хорошие воспоминания оканчиваются плохими намерениями.       После такого триумфального выступления мальчишек все ушли, и когда Чуя пожелал остаться, все поняли и настаивать не стали. Он не хочет как-то переосмысливать произошедшее, что-то вспоминать, и, возможно, скорбить. Просто есть желание посидеть, посмотреть на сцену и вспомнить ту великолепную игру.       Но от одной лишь мысли лёгкие сдавливает, горло цедит, а на языке начинает присутствовать яркий привкус металлической горечи. Кажется, это из-за крови на губах. Привычка так и не исчезла. Да и, честно, он никогда и не пытался перестать кусать губы до самой крови. И хоть в его шкафу уже целая полка этих гигиенических помад, подаренных Кое-сан, ибо «эти губы некрасивы и неэстетичны», он пользовался ими максимум раза два. Ощущение, что на твоих губах что-то есть, раздражает.        Сидеть на балконе не удобно, поэтому он перебирается на партер ближе к сцене.       Невольно, конечно, возникают мысли о прошлом, о руках, об их игре.       И что скажет Чуя, когда встретит Мори-сана? Это будет громкое «Спасибо», пожатие руки и улыбка, или «Это было лишним», укоризненный взгляд и пафосный уход? Он так и не определился, что думать после этого поступка.       Но мальчишки… Чуя не знает сильных и слабых сторон Ацуши, но музыкант он толковый, только боится сильно. А вот Акутагава… Он впервые так отыграл. Обычно его игра была отстраненной, как эхо. Он словно не признавал свою скрипку, а сейчас он отдается ей, принимает её силу и одновременно изящность. Ошибся он лишь раз, и то ближе к концу — рука чуть-чуть дрогнула.       Первое место они не займут — судьям важна игра, а не то, что дети вкладывают в неё. Но Чуя более чем доволен. Он не Дазай, чтобы ставить цифру выше чувств.       Дазай… Чуя и не знает, что и думать о нём. Считает ли виноватым? Безусловно. Хочет избавиться от него? Возможно. Но ненавидит ли? Нет. Ненависть давно прошла.       — Не занято? — звенящий голос касается ушей, и Накахара оборачивается.       — Ха, помянешь дьявола… — лениво произносит Чуя. — Садись, — он махает рукой на место рядом с собой, и Дазай садится рядом.       — Как приятно, что ты обо мне думал, — Осаму кладёт руки на ладони и по-детски начинает прожигать взглядом собеседника, отчего самому Чуя становится более чем некомфортно.       — Плохое часто вспоминается, — Чуя пожимает плечами, следя за тем, как меняется выражение лица Дазая. — А ты чего тут? Я думал, все ушли.       — Видел, что тебя нет. Решил проверить, тут ли ты. Ты был так погружён в свои мысли, что даже не заметил моего прихода и не сразу заметил, что я стою рядом… Всё в порядке?        Чуя не отвечает, а всё так же сидит со скрещёнными руками и смотрит на соседний стул.       — Видел Ацуши. Такой счастливый, светится, словно солнышко. А Акутагава такая же туча, но видно, что подобная атмосфера его напрягает. Хотя, думаю, что он тоже доволен.       — У них, несомненно, есть будущее в качестве дуэта. Если будут практиковаться, каких-то высот да добьются.       Дазай кивает и обращает взор на сцену. Подумать только, они были совсем подростками, когда были тут в последний раз, и были в качестве участников. Было всё, словно вчера. Осаму поддается ностальгии. Это место совсем не изменилось, только ковры сменились с рубинового на лазурный цвет, что очень меняет прежнюю атмосферу.       — Ты не думаешь, что нам стоит поговорить? — говорит Дазай, неловко нарушая тишину, которая и вовсе на давила на мозг.       — И о чём же ты хочешь поговорить? По-моему, всё и так ясно, — по классике, Чуя бы добавил что-то типа «тупой баран», но таких неуместных оскорблений сейчас не хочется.       — А по-моему, это ты у себя в голове нарисовал какую-то осуждающую меня картинку и придерживаешься её. Это глупо. Ты не хочешь послушать меня, например?       — Ну, давай. Говори. И что, ты мне сейчас скажешь, почему тогда ни с того ни с сего на меня накричал? И почему не звонил и не писал? Ты хоть понимаешь, как мне тошно знать, что ты был на вершине. Я не завидую, но не понимаю, почему мы не вместе. Ты обещал. И что в итоге? — Накахара смотрит на свои руки, которые облегают дорогие кожаные перчатки.       — Я знаю. Я виноват.       — Так почему?       — Мысль о том, что я могу стать великим музыкантом, вскружила мне голову, веришь? И я, недолго думая, согласился. Я думал, что вернусь, чтобы играть с тобой, но…       — Ты подумал: «зачем?»       — … Ты уже был не в школе. А когда я узнал, что стало с твоими руками, то и вовсе… отчаялся.       — Ты виноват. Мои ладони, мои прекрасные пальцы… Это из-за тебя мне всё ещё больно. Да, я конченый эгоист, но всё, что я сейчас чувствую… — к горлу подкатывает ком, а глаза становятся влажными, голос Накахары начинают дрожать, — всё по твоей вине. Будь моя воля, я бы прибил тебя к чёртовой матери, Осаму Дазай. Ты противен мне; когда я слышу твоё имя, я хочу убежать. Но… я хочу убежать к тебе, понимаешь? Посмотреть в глаза, и чтобы ты так же, как и раньше, взял мою чёртову шляпу, нацепил на себя и потрепал по макушке, говоря, что всё хорошо. Это меня и бесит. Несмотря на все твои грехи, на то, во что ты превратил мою жизнь, я всё так же не могу полностью отказаться от тебя, — по щекам Чуи уже текут солёные мелкие и такие жгучие капли. — Да, пусть нам и не пришлось зимою играть в снежки и по реке пускать кораблик в апреле, но я ценил каждое мгновение, проведенное с тобой. Я со слезами вспоминал наше совместное детство, и, я уверен, ты, ублюдок, тоже. И это ужасно, ведь я должен ненавидеть тебя за другое.       Осаму ухмыляется. Рука сама поднимается к чужой макушке. Он берёт шляпу собеседника и «цепляет на себя». После он аккуратно треплет лохматую рыжую макушку. Что десять лет назад, что сейчас: это успокаивает.       — Я виноват. Прости.       И что остаётся Чуе? Конечно, ничего, кроме как расплакаться в голос, закрыть глаза и чувствовать, как чужие руки снимают перчатки с его своих собственных.

Двое детей, заложники алых рек, В эту минуту счастливы и свободны

***

      — Ацуши! — сзади к Накаджиме подбегает Акутагава. Он бежал с другого этажа, поэтому, поравнявшись с юношей, облокачивается о колени руками и начинает громко, рвано дышать. Ацуши отвлекается от разговора с Кёкой.       — А, Акутагава! Что-то стряслось? — Изуми грозно смотрит на Акутагаву, на что парень отвечает тем же. У них разница в три года, но эта девчонка может взбесить. Впрочем, не за ней он бежал с другого этажа.       — Сегодня на уроке Чуи-сенсея к нам зашёл Дазай-сенсей! Они поприветствовали друг друга, Дазай-сенсей пришёл с какими-то бумагами и, встав рядом с нашим сенсеем, начал разговаривать с ним о содержимом. И вполне дружелюбно! Где-то минуты две они разговаривали, потом Дазай-сенсей ушёл. И Чуя-сенсей продолжил как ни в чём не бывало! И никаких «дурак-дебил-идиот» или ещё каких-либо оскорблений.       — Общаются? Это же прекрасно, Акутагава! Прошла неделя с конкурса, это восхитительно.       — А я всё думаю, почему это они такие счастливые ходят. А Дазай-сенсей и вовсе пол урока у нас говорил о важности игры в дуэте. Думала, усну, — лениво влезает в разговор Кёка, вставая между Акутагавой и Ацуши. Эта мелкая что, ревнует?       — Правда здорово, Кёка? — Накаджима начинает чуть ли не прыгать от счастья.       — Без понятия. Никто не знает, что между ними произошло, да и мне, если честно, как-то всё равно.       Акутагава с Кёкой начинают в очередной раз ссорится, но Ацуши уже и не слушает особо. Он просто радуется тому, как всё окончилось. И хоть он не знает, как всё это произошло, он просто рад что сыграл «Крейцерову сонату».       — Эй, Акутагава, — вклинивается в перепалку этих двоих Ацуши, — а не сыграть ли нам «Крейцерову»? Ну так, просто.       Рюноске ненадолго задумывается и, усмехнувшись, отвечает:       — Руки музыканта — это самое важное. Не испорть их, они у тебя красивые, неженка.