Ник, или Восемьсот тридцатый день сурка

813-й день сурка Я давно уже не утруждал себя просыпаться для «перехода» обратно в пятницу. Как лег в свою кровать спать вечером в пятницу, так и просыпался в своей кровати утром пятницы. В восемьсот тринадцатый день сурка я проснулся сразу, толчком. Что-то радостное, по-настоящему хорошее заставило меня резко сесть на кровати. Город шумел за окном, начинался обычный будний день. Мне что-то снилось этой ночью, что-то доброе и прекрасное, но сон быстро стирался из памяти, превращаясь в какие-то неясные образы, и я никак не мог вспомнить, что же там именно было… Улыбка Никиты… Что-то еще… И тут я вспомнил! Мы с Ником входим в подъезд его дома, он оборачивается, и я вижу его улыбку… Дом! Дом, где жил Ник! В смысле, где он сейчас живет! В комнату заглянула мама — сказать, что завтрак на столе. Мимо открытой двери прошел отец. С тошнотворной точностью до мельчайшей детали все шло как всегда. Только теперь я помнил, где жил Никита! Спустя час я метался среди дворов, с надеждой вглядываясь в каждую многоэтажку и пытаясь найти одну-единственную, ту самую. Сколько циклов потеряно зря! Восемьсот двенадцать циклов потеряны зря! *** На часах было почти одиннадцать, когда я, радостный, подпрыгивающий от хлещущего из меня нетерпения, позвонил в нужную дверь. Я нашел его! Я нашел Никиту! Ник, конечно, никак не мог быть в это время дома, но постоять под его дверью и уйти я тоже не мог! К моему удивлению послышались шаги. Как, в разгар утра пятницы? Кто бы это мог быть? Шагов я не узнавал, это были не Никитины шаги. Медленные, тяжелые, хромающие. Щелкнул замок, я весь напрягся, дверь отворилась… На пороге стоял Ник. Удивительный. Прекрасный. Совсем юный — заметно более юный, чем я его помнил. Я смотрел на него глазами семидесятилетнего старика, влюбленного в него всю жизнь, и он казался мне ангелом, сошедшим на землю. Озаренным светом ангелом… Я был настолько поражен, что несколько секунд вообще больше ничего не видел. Казалось, я ослеп, и на сетчатке остался лишь этот последний образ — божества, прекрасного, как солнечный луч, совершенного, каким только может быть совершенство… — Чего тебе? — спросил Никита, когда пауза стала затягиваться. И голос! Тот самый голос, удивительный, чистый, звонкий! Он отозвался во мне глубинной вибрацией, от него пахло нежностью, он нес в себе душевную близость, он взрывался внутри меня низменной безудержной страстью. К моей радости, к моему безмерному счастью сразу же примешалось сексуальное желание, острое, всепоглощающее. Поразительно, но ощутил я его не тогда, когда увидел это прекрасное лицо, а когда услышал этот голос… Я стоял и смотрел на Ника. — Ну! — буркнул Никитос. — Никита! — прохрипел я наконец. Сглотнул, пережидая взрыв сердцебиения. Почувствовал, что краснею. — Это же я, Артем! Артем! — Тебе чего? — Это я, Артем! — вскрикнул я, почему-то забыв, в каком времени мы находимся, забыв, что Никита даже теоретически не может меня знать. До нашего секса по пьяни еще дожить надо… — Ты ошибся дверью, — пробормотал Никита, отворачиваясь. — И подъездом. У нас больше Никит нет. И дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Зашаркали, удаляясь, шаги. Я остался стоять на лестничной площадке… Потом я вспоминал этот момент как самый яркий в своей жизни здесь, в петле времени. Много чего со мной в этих чертовых днях сурка произошло, но этот разговор, длившийся не более минуты, был в них самой счастливой минутой! Я нашел Никиту! Я его видел! Я с ним разговаривал! Что может быть лучше! Дверь, которую я искал так долго, отворилась, в ней стоял Никита, он что-то сказал… Такой бури чувств я в своей душе давно не помнил… *** В следующий раз я позвонил в дверь минут через десять. Я был собран, у меня был план, я знал, чего хочу. Снова зашаркали шаги. Ритм какой-то сбивающийся. Он что, ходить разучился? Открылась дверь. Мрачный взгляд. Поджатые губы. Я был ослеплен, снова ослеплен. Никита был прекрасен даже такой — недовольный, раздраженный… — Чего тебе? — спросил Никита неприветливо. О да, он умел быть неприветливым! Еще как умел! — Я тебя люблю, — пробормотал я. А потом уже решительнее: — Я тебя люблю, Никита! Его лицо переменилось. Такого он никак не ожидал. Помнится, он как-то рассказывал, что до встречи со мной вообще не думал о парнях. Был гетеросексуалом из гетеросексуалов. Еще секунду Никита не знал, что делать. А потом решительно захлопнул дверь прямо у меня перед носом. *** Теперь я позвонил в дверь почти сразу. И почти сразу же она распахнулась. У Никиты в руке была бита. — Я тебе все кости переломаю! — мрачно сказал Ник. — Услышал? Вот теперь я разглядел, почему он так странно ходит. Заодно стало понятно, почему он в будний день сидит дома. Его правая щиколотка была в гипсе. Дверь с треском захлопнулась. *** В этот день снова рваться к Никите было бесполезно — уж очень неудачное получилось начало. К счастью, магическая минута в 4:48 утра стирает буквально все ошибки. Я знал это, очень хорошо знал, поэтому, честно говоря, не слишком-то и расстроился. Я вышел из подъезда Никитиного дома, едва не подпрыгивая от счастья. На меня светило ласковое сентябрьское солнце. На душе было светло и радостно. Во мне все ликовало. Мне не хотелось ничего — ни вредить миру, ни вредить себе, ни совершать подвигов. Я вдруг понял, что впервые за эти восемьсот тринадцать циклов я хочу просто посидеть в кафе и поесть мороженого. А потом погулять по городу! И сходить в кино — просто так, с единственной целью посмотреть фильм! А вечером вовремя появиться дома и нормально поужинать с родителями. Я даже онанизмом перед сном в тот день не занимался. Просто лежал и вспоминал лицо Никиты — уже не полустертые воспоминания из седой старины, а реального парня, виденного сегодня. Вспоминал, улыбаясь, пока не уснул… 814-й день сурка Никита еще не осознал мужской красоты, еще не задумался о том, кто он и чего хочет. Ему нужно было показать прекрасного юношу, показать так, чтобы Никита все понял. А кто самый прекрасный юноша в мире? После самого Никиты? Правильно, я! Собственно, много десятков лет назад именно я это невольно и сделал — совратил Никитоса с праведного гетеросексуального пути, показал мужскую красоту, притягательность отношений с другим парнем! Я был тем человеком, которого Никита впервые в своей жизни полюбил настоящей взрослой любовью. Он говорил мне это сотни раз, я видел это в его глазах каждый день. Это не могло возникнуть на пустом месте! Ростки этого есть в нынешнем Нике! Есть прямо сейчас! Итак, как соблазнить Никиту? Правильно — показать ему его единственную любовь! Я принес с собой самую яркую лампочку, какую смог купить. Вкрутил ее на лестничной площадке. Прикрепил к стене рядом с его дверью небольшое зеркало. Так я мог видеть себя и лучше демонстрировать свою красоту. Я причесался так, как любил Никита, слегка припудрил прыщи, подчернил ресницы тушью. Потом разделся. Совсем. Догола. Сложил одежду подальше, чтобы не отвлекала. Немного помахал руками и ногами, поприседал и попрыгал, чтобы разогнать кровь. Не нужно выглядеть замороженной курицей! Еще раз взглянул в висящее на уровне глаз зеркало и остался доволен. Членом заниматься не было нужды — он вскочил от одних только мыслей о Нике и торчал, как и положено, вертикально вверх… Черт побери, да Никита свихнется, когда увидит такую красоту! Я позвонил в дверь. Послышались знакомые шаркающие, неровные шаги. Щелкнул замок. Я почувствовал, как резко, ударом напряглось от волнения мое тело. Это ж надо, я еще и стесняюсь! Дверь распахнулась. Никита увидел меня сразу. Его зрачки расширились, рот в изумлении открылся. — Никита, я Артем, — сказал я, напрягая пресс, чтобы выглядеть соблазнительнее. — Я тебя люблю! Я тебя очень люблю! Хотелось вильнуть бедрами или поднять над головой руки, чтобы показать себя в выгодном свете, но для первого раза это было бы слишком. Я сделал несколько шагов вперед и обвил руками шею Никиты. Потянулся губами к его губам… В следующую секунду мне в нос врезался жесткий твердый кулак. Вспыхнула острая боль, что-то хрустнуло, что-то потекло по верхней губе, и я почувствовал соленый вкус крови. Сильные руки отшвырнули меня так, что я свалился на спину и покатился по площадке, обдирая кожу о цементный пол и натыкаясь на какие-то углы и выступы. Все тело вспыхнуло жжением. Многочисленные царапины, длинные, широкие, проступили алыми полосами. — Я иду за битой, — крикнул Никита угрожающе. — Если ты еще будешь здесь, когда я вернусь, убью нафиг! Он стал закрывать дверь, и я услышал, как он добавил тихо, для себя: — Наркоша! Щелкнул замок. Я, пораженный тем, что случилось, с трудом приподнялся на локтях, перевернулся и, кряхтя от боли, сел. На полу остались кровавые пятна. Постанывая, скорее от стыда, чем от боли, поднялся на ноги. Нашел одежду. Стал одеваться. Ткань сразу же пропиталась кровью, сменив цвет на буро-красный. Даже на кроссовках появились пятна. Царапины на коже, конечно, были поверхностными, но их было очень много, и они были на самом деле широкими. *** Я боялся, что люди на улице, увидев, что я весь в крови, поднимут шум, и я мгновенно окажусь в больнице. Или в предвариловке. В общем, нужно будет объясняться с родителями, врачами, стражами порядка, а это долго, бессмысленно и очень скучно! Я шел переулками, пересекал стройки и пустыри, жался к тени. Дорога получилась раза в три длиннее и раза в четыре дольше, но зато я благополучно добрался до дома. Ошарашенные, испуганные взгляды, которые я на себе все же то и дело ловил, к счастью, не переросли в истеричные вопли. Две бабули на скамейке, конечно, были в ауте. В смысле, выглядели ошарашенными. Наверное, я им показался чем-то вроде зомби, с отрубленными руками, с торчащей из ноги костью, с топором, застрявшим в черепе. Я брел, спотыкаясь, через море крови, и на ходу от меня отваливались куски мяса… Дома никого не было — родители на работе. Я стянул с себя окровавленную одежду и бросил ее в стиралку. Вся кожа была в крови. Большинство царапин уже подсохли, но некоторые продолжали сочиться, поблескивая алой жидкостью. Ну, Никита! Ну, моя единственная любовь! Держись! Прибью! И что мне теперь делать? Сяду — запачкаю кресло кровью. Лягу — запачкаю кровью диван. Надену чистую одежду — опять пойдут пятна! Я торчал посреди комнаты голым и не знал, что предпринять. Простоять так часик, пока все окончательно подсохнет? Во-первых, это трудно. И холодно. Во-вторых, мое обнаженное тело отражалось в лакированных поверхностях, а это, блин, возбуждало! Я постелил несколько пластиковых пакетов на пол, лег сверху и предоставил свои боевые раны природе. Я был на таком взводе! Такой красивый парень с таким сексапильно кровоточащим телом! Как это возбуждает! Я и не пытался сдерживаться. Просто, разглядывая себя в лакированной дверце шифоньера и заводясь с каждой секундой все больше, занялся онанизмом. Я представлял себе, как выглядел там, на лестничной площадке. Представлял, как я выгляжу сейчас, весь в кровавых полосах… Кончил я почти сразу. Застыл на полу, качаясь на волнах наслаждения. Потом расслабился и обмяк, глядя в потолок. На часах было одиннадцать. Весь день впереди! Ну и чем я буду заниматься в свой восемьсот четырнадцатый цикл? Соблазнить я никого в таком виде не смогу — любой нормальный человек очканет, увидев мою исполосованную кожу. Я имею в виду — испугается. С другой стороны, кроме секса, мне сейчас больше ничего не хотелось. Поискать укурков и отдаться им, так сказать, на поругание? Вряд ли я найду кого-нибудь в одиннадцать утра! Да и сегодня что-то не хотелось боли. Оставаться в квартире тоже не стоило: едва в доме появится кто-то из родителей — я немедленно окажусь в больнице. Я, конечно, взрослый самец человека, но живу-то я с предками, а это, блин, бывает неудобно… На волне послеоргазменного удовлетворения я задремал. Проснулся я от воплей мамы. Как-то я не учел активности бабулек на скамейке. Я ожидал, что родителей мне нужно будет опасаться ближе к шести вечера, но мама ворвалась в квартиру в десять минут двенадцатого. Представляю, как она ужаснулась, войдя в комнату: на полу лежит ее голый сын, весь, буквально весь, в крови, неподвижный, с закрытыми глазами, со свороченным набок носом! И ко всем кошмарам, у него еще и сперма на животе подсыхает! О, святые 4:48 утра! Как хорошо, что вы спасаете меня в таких ситуациях! 815-й день сурка Утром я проснулся, конечно, в своей постели. И, конечно, в идеальном состоянии. Что я буду делать сегодня, я придумал еще вчера, во время осмотра проктолога. Тогда за дверью дежурил мент, а эскулап высматривал что-то в моем девственном анусе. Я же сразу заявил, что никто меня не насиловал! Просто в ванную пролез Ктулху. А что, к вам он никогда не залазил? Зачем меня мучить идиотскими осмотрами! Как бы то ни было, именно в больнице я придумал свой план. Я вспомнил, что Никита в мое время был просто помешан на немецком и немецкой же классической литературе. Наверное, это не слишком странно для чела… Это не слишком странно для человека, который в университете изучал германские языки, получил красный диплом и тут же поступил в аспирантуру! Наскоро закинувшись завтраком, я к восьми утра уже побывал у Васютки. Тот, конечно, был под кайфом и не смог бы отпереть дверь, даже если бы на пороге топталась королева Великобритании, но я давным-давно знал, как открыть его дверной замок. И давным-давно знал, где у Васютки тайник с наркотой… В 8:10 в Институте Гете какая-то милашка сказала мне, что лучших из лучших среди молодежи у них ведет некая Вера Фабиановна. В 8:14 я отыскал древнюю, но крепкую еще старушку с фиолетовым волосами. Впрочем, будь мне семьдесят лет, я бы ее назвал не старушкой, а милой женщиной… Я немедленно начал грузить даме про визит правительственного начальника Лихтенштейна господина Вернера. Кто это, я понятия не имел, но фраза звучала внушительно. В 8:22 Вера Фабиановна указала мне на дверь, и я гордо удалился, унося с собой ее мобильник. В 8:26 я отправил с этого мобильника Никите, номер которого, конечно, был в телефоне старушки, смс следующего содержания: «Никита, мой дорогой, как Вы себя чувствуете? Буду Вам весьма признательна, если Вы сегодня сможете позаниматься с одним юношей. Его зовут Артем. Совершенно неожиданно наш институт был включен в программу официального визита правительственного начальника Лихтенштейна господина Вернера. Он прибудет к нам уже через полчаса, и мы весь день будем заняты приемом. Я никак не смогу сама поработать с Артемом, а ведь Артем играет Фауста в пьесе нашего самодеятельного театра! Представление пьесы господин Вернер планирует посетить завтра в двенадцать. Прошу Вас, отшлифуйте произношение Артема. Он милый юноша, но мог бы немного больше заниматься языком! Ах, если бы Вы не были травмированы и могли сами сыграть Фауста! Увы, увы! Желаю Вам скорейшего выздоровления, Вера Фабиановна». Три секунды у меня ушло на то, чтобы решить, ставить ли в смс-ке смайлики. Победил здравый смысл — смайлики в письме к слушателю института? Неуместно! В 8:30 на телефон Веры Фабиановны пришла ответка от Никитоса: «Конечно, буду рад помочь. Пусть Артем подойдет ко мне домой. Мой адрес…». Ну и так далее по тексту. Тут же обе смс-ки были стерты. В 8:33 батарея телефона была полностью разряжена. Боюсь, что она, собственно, сгорела. В 8:43 я вновь предстал пред очами Веры Фабиановны и стал произносить новую речь о господине Вернере. В 8:44 мобила Веры Фабиановны оказалась на столе Веры Фабиановны. В 8:46 меня с позором изгнали из Института Гете. В 9:20 я нажал на кнопку звонка на двери Никиты… *** За дверью раздались шаркающие, неровные шаги, я почувствовал удар адреналина во всем теле, и дверь отворилась. На пороге стоял Никита. Я судорожно вздохнул и замер, не в силах произнести ни слова. Как же я его на самом деле люблю! Скотину эту! — Ты, должно быть, Артем? — спросил Никитос, когда стало понятно, что я буду играть в молчанку. — Я… — Какой же он красивый! Какой замечательный! Глаз не отвести! — Вера Фабиановна… — Да, она меня предупредила. Заходи. Я на дрожащих ногах сделал шаг вперед и оказался в святая святых. Никите пришлось подталкивать меня в спину, чтобы я кое-как дочапал до комнаты. — Садись! Я чувствовал Никиту в каждом предмете комнаты! Я купался в лучах солнечного света, проникавших в окно Никиты! Я был рядом с Никитой! Я дышал тем же воздухом, что и Никита! — Да садись же! — рявкнул Ник, потихоньку начиная свирепеть. — Я Артем, — пролепетал я. — Я уже понял! — рассмеялся он. — Неужели ты так же собираешься и в пьесе играть? Я молчал, не в силах оторвать от него взгляда. Как он прекрасен! — Ну, давай перейдем на немецкий. Уже через две минуты стало понятно, что с немецким у меня туго. На лице Никиты было написано жестокое разочарование. Он явно размышлял, не стоит ли выставить меня за дверь, а Фауста сыграть самому. Конечно, в новом прочтении — Фауст на костылях и в современном гипсе на ноге… А я никак не мог прийти в себя. Кто бы мог ожидать, что меня настолько выбьет из колеи просто быть около Никиты! Про свой план я забыл. Сидел с дурацкой улыбкой от уха до уха и повторял за Никитой всякую дребедень. Мне было так хорошо, что я совершенно потерял ощущение реальности. Никитос кормил меня какими-то сэндвичами, поил кофе, что-то рассказывал, лопоча на своем немецком, вдалбливал в меня строчки из пьесы, а я глядел на него, не в силах отвести взгляд. Ник это видел, начинал заикаться, и мы оба сидели красные и смущенные. В полседьмого вечера в двери заскрежетал ключ, и Никита захромал встречать маму. Через пару минут я был ей представлен. Потом появился отец. В той, прежней жизни, родители Ника меня ненавидели, считали исчадием ада, совратившим их ребенка с пути истинного. Впрочем, мои родители в той же степени и по той же причине ненавидели Никитоса. Что не мешало нам обоим периодически водить друг друга на семейные праздники… Сейчас же мне улыбались, что-то благожелательно спрашивали, о чем-то по-доброму рассказывали. Вскоре мы сели ужинать. Не помню ни что было на ужин, ни какой у всего этого был вкус. Помню только собственное блаженство от того, что я был среди них, а напротив, прямо передо мной, сидел Никита… Очнулся я только у себя дома. Очнулся только для того, чтобы обнаружить, что улыбаюсь все той же дурацкой улыбкой… 816-й день сурка — Я Артем… — при виде Никиты заготовленная фраза застряла у меня в горле, но я кое-как сумел себя преодолеть и выдавить: — От Веры Фабиановны… Чтобы ты со мной позанимался… — Ну, заходи, — буркнул Никита, пропуская меня в дверь. Он был прекрасен, как и вчера (а как по-другому!), но я, похоже, немного пришел в себя и уже мог соображать. Во всяком случае, самостоятельно дошел до комнаты, сам нашел кресло, смог сказать несколько фраз «за жизнь». Кажется, я был даже способен вдумываться в то, чему меня учил Никитос. Все утро и полдня я пребывал в ауте. Смотрел на Никиту и не мог насмотреться. Слушал и не мог наслушаться. Ежесекундно ощущал, что он рядом. А уж что творилось с моим телом и говорить нечего — меня аж трясло от желания! Ближе к середине дня я немного адаптировался. Тут как раз подоспел обед, и я решился. Решился исполнить придуманный позавчера план… Мы переместились на кухню, чтобы сварганить пару сэндвичей, — у Никиты в пятницу четвертого сентября репертуар был неизменен. Пока парень нарезал ветчину, я сварил кофе. В его чашку я бросил таблетку из арсенала Васютки, свою же чашку сразу зажал между ладонями, чтобы случайно не перепутать. Никита сделал глоток, второй. Потянулся за сэндвичем, но передумал. Почти целую минуту сидел не двигаясь на стуле и ничего не говоря. Я следил за ним краем глаза. — Что-то меня повело, — проговорил он наконец. — Я на диван пойду, ладно? Встал. Постоял, держась за край стола. Неуверенной походкой направился в сторону коридора. И сполз по стенке. Я подхватил Ника, чтобы он не грохнулся головой о пол. Оттащил в комнату. Вернулся на кухню, тщательно вымыл обе чашки и переложил сэндвичи в холодильник — зачем добру пропадать! По версии Васютки состояние, в котором был Никита, называлось отключкой. На себе я действие этого снадобья пробовал несколько раз (далеко не добровольно!) и знал, что это похоже на провал. Только что ты разговаривал и что-то делал, а уже в следующую секунду открываешь глаза и обнаруживаешь, что валяешься где-нибудь в неподходящем месте и с тобой произошли какие-нибудь крайне неподходящие вещи. Ну, Никитоса тоже ждут сюрпризы… *** Он был прекрасен! Мой Ник! Такой красивый! Такой притягательный! Он лежал у моих ног, неподвижный, безвольный, ничего не ощущающий, а я стоял над ним, готовясь свершить свою месть! И вновь у меня было чувство, что я не могу на Никиту насмотреться. Не могу отвести взгляда. Все в нем было завораживающим — ресницы, мочка уха, растрепавшиеся волосы, гипс на щиколотке! Да что перечислять! Даже от мизинца на руке было не оторваться! Я знал каждую черточку этого лица, каждый миллиметр этого тела! И в то же время Никита выглядел как-то по-другому, незнакомо, слишком юно. Пятьдесят лет я помнил Ника таким, каким он был, когда мы расставались, а ведь ему тогда уже исполнилось двадцать четыре, приближался следующий день рождения. Сейчас я смотрел на Ника более раннего, намного более раннего! Даже не такого, который меня впервые трахнул! Теперешний был еще моложе! Тот беспутный вечер, когда я лишился своей девственности, ведь еще только произойдет, это примечательное событие в будущем! Впрочем, дело было не только в календаре. В те годы Никита выглядел каким-то более зрелым, что ли. Я тогда, будучи почти на два года моложе, собственно, воспринимал его как взрослого мужчину. Сейчас Никита казался непривычно юным, хоть разница во времени и была не такой уж большой. Мой мозг давно адаптировался к моему же телу, и на большинство людей вокруг я смотрел глазами себя сегодняшнего. Молодые мужчины казались мне совсем взрослыми, чуть ли не пожилыми. Теперь, когда я стоял над неподвижным Ником, во мне что-то щелкнуло, и я вдруг увидел Никиту глазами себя настоящего, семидесятилетнего. Увидел и вздрогнул, столь молоденьким он мне показался. Совсем мальчик! Тоненький, стройненький, хрупкий, юный, невинный… Не помню, кстати, когда Никита потерял свою девственность. Он, конечно, рассказывал. Какая-то девушка из бассейна. Но когда это случилось? Был ли он все еще девственником сейчас, в пятницу четвертого сентября? Я смотрел на юную версию своего Никиты и испытывал скорее отцовские чувства. Или чувства дедушки при виде внука. Конечно, восхищался его красотой, но в этом восхищении было больше умиления и удивления, чем упоения. В следующую секунду мои мозги справились со сбоем, и мир снова изменился, вернулся в привычное русло. Я посмотрел на Никиту как на парня, который старше меня почти на два года. Парня, который выше, массивнее, мускулистее! Красивого невыразимой, вызывающей у меня неодолимое желание красотой! Сексуальное желание, явное, бескомпромиссное, необоримое. Я помнил, что секунду назад считал Никиту совсем подростком, но, как я ни смотрел на него сейчас, не мог этого увидеть. Он был мужчиной, очень красивым мужчиной, которого я любил и которому невыносимо сильно хотел отдаться. Ну да, отдашься тут, когда он в отключке! Для начала я пригнулся и поцеловал его в губы, обалденные, электризующие, погружающие в другой мир губы. Потом еще поцеловал. Потом стал целовать лихорадочно, быстро, жадно, будто мог не успеть. Потом отскочил. Что-то было не так. В этих поцелуях не было жизни. Не было ни тепла, ни движения. Я целовал Никиту, но там не было Никиты. Будто… Будто мраморную статую целуешь! Статуи, они бывают очень красивые, но целовать их совершенно не интересно. Ну ладно. Похоже, я слегка переволновался. Я положил руку Никите между ног. Под тканью спортивок ощущался мягкий, неэрегированный член, столь же прекрасный, как и весь Ник. Этот член оказался даже совершеннее, чем я его помнил. От этого прикосновения мой собственный пенис сладостно заныл, сжимаясь, дергаясь. У меня сбилось дыхание. Во рту набежала слюна, и пришлось сглотнуть. Получилось шумно. Однако уже через несколько секунд я вновь испытал то странное чувство. Я продолжал мять член и яички Никиты в ладони, но все происходящее мне теперь казалось совершенно неестественным. Ник был без сознания. Ник никак на мои прикосновения не реагировал. Не то. Ладно. Я перевернул парня и провел рукой по его заднице. Какая упругая! А форма какая! Само совершенство! Маленькая выпуклая задница совершенной формы! Ничего красивее Никитиных ягодиц в целом свете не было и нет! Сколько мужских задов я перещупал за пятьдесят с чем-то лет! Сколько перещупал за восемьсот шестнадцать дней сурка! Был ли хоть какой-то красивее? Собственно, был ли хоть один мужчина красивее, чем мой Никитос? И… И при этом… Я мял упругую задницу Никиты, изнывал от желания, но ощущал лишь пустоту в груди. Ах, если бы Ник хоть как-то отреагировал на мои прикосновения! Я тискаю его ягодицы, тискаю так, что синяки останутся, а он — ноль в ответку! Я все еще на что-то надеялся. Перевернул Никитоса обратно на спину и стал раздевать. Специально делал это медленно, чтобы раздразнить себя. С каждым движением обнажалась какая-то часть Никитиного тела, и я каждый раз чуть ли не стонал от страсти. Я видел, сколь Ник прекрасен. Мое сердце екало, член прыгал в штанах. Я рассматривал его впалый живот, глубокий пупок, торс, плечи — рассматривал всю эту красоту и откровенно балдел. И при этом… Я опять поймал себя на том, что снимаю одежду не с любимого человека, а с чего-то неживого. С той же статуи. Шедевр, ничего в мире красивее нет, а вот любить эту статую глупо… Стянул с Никиты штаны с трусами. Осторожно, чтобы не сдвинуть гипс. И, конечно, чтобы не причинить Никитосу боль в растянутой лодыжке. Как же он умудрился ее так растянуть, что аж гипс наложили? Теперь Ник лежал передо мной абсолютно голый. Стройные ноги. Волоски на голенях. Кости таза торчат. Сам таз удивительно узкий. Такой узкий, что на его фоне пенис, даже неэрегированный, кажется огромным. И как там все в таком маленьком пространстве помещается? Над членом — кустик курчавых волос. Сам член, такой девственный, новенький, будто из упаковки, безжизненно лежит между ног, немного сместившись на одно из бедер. Ни следа эрекции. Просто красивый мягкий член. Член Никиты, который десятки лет назад я так любил! Любил трогать, гладить, мять в руке! Любил целовать! Сосать! Любил, когда он входил в мой зад! Когда двигался во мне! Да что там, даже когда он просто прикасался ко мне, через штаны, одним только намеком, даже тогда это было так здорово! Я встал перед парнем на колени. Поцеловал живот. Провел ладонями по телу. Зарылся носом в кустик кудряшек над членом. Вдохнул столь знакомый, почти забытый за столько лет, такой возбуждающий запах. Поцеловал яички. Поиграл ими языком. Млея от ощущений, вобрал в рот член. Пососал. Ноль реакции. Я с таким же успехом мог бы взять в рот ручку швабры. Я стал лихорадочно сосать этот член, мять его во рту, лизать. Пенис оставался совершенно безжизненным. Никакого кайфа. Ну ладно. Раз так, перейдем к хардкору. Я переместился к голове Ника, рванул молнию на своей ширинке, вытащил член, пригнулся и провел головкой по губам парня. Мой пенис был тверже камня, горячий, изнывающий от желания, и от этого движения во мне взорвалась такая волна удовольствия, что я чуть не задохнулся. Пальцами надавил на Никитин подбородок, заставляя рот открыться. Сунул пенис внутрь. Тот скользнул по влажному языку, и я не удержался и застонал. Двинул тазом туда-сюда, погружая член в рот Никиты… Мое тело получало наслаждение от того, что я делал. Тело получало, я — нет. Не то, все не то! Будто трешь член о куклу. Ты можешь закрыть глаза, можешь что угодно нафантазировать, но… Тереть член о пластик! Чушь! Я пошел в ванную и стал искать какую-нибудь смазку. Был крем для лица. Вроде на водной основе. Ну и отлично. Я устроился у Никиты между ног, вылил на свой член щедрую порцию крема. Размазал. Забросил Никитины ноги себе на плечи. Таз парня оторвался от пола и приподнялся, будто подставляя задницу, раскрывая ее передо мной. Я чуть не кончил, когда это увидел. Тронул губами оказавшиеся рядом коленки — сначала одну, потом другую. Как я любил целовать их когда-то! От воспоминаний аж живот свело! Так, ностальгировать будем потом! Я развел половинки попы в стороны. Как это было прекрасно — ощутить ладонями эти совершенные ягодицы, маленькие, твердые, с волнующими ямочками по боками, упругие! Раздвинуть их! Увидеть дно бороздки! И анус — такой розовый, юный, нетронутый, девственный! Вот только трудно просто любоваться анусом, когда у тебя прыгает от нетерпения уже смазанный член, а половинки зада широко раздвинуты! И все же, я любовался. Потом приставил член ко входу. Налег… Я не просто гей, я — пассив. Однако во времена Никиты я этого еще не осознал, и мы трахали друг друга в задницу практически по очереди. Мы были девственными, наивными, любознательными. Я получал наслаждение и в роли актива. Теперь я снова это почувствовал — член уперся в анус и, хоть я и давил с силой, не смог раздвинуть узкий задний проход. Сопротивление сомкнутого сфинктера отдалось в моем теле удовольствием, сильным, острым. Я налег еще. И еще. Толчком-таки сумел просунуть полголовки внутрь. Снова едва не кончил — на этот раз просто от того, что видел, как эти полголовки вошли в Никиту. Стал давить… И остановился. Нет, дело не в том, что не шло. Просто… Будто труп пытаешься трахнуть! От этой мысли меня передернуло, и член мгновенно упал. Впервые за восемьсот шестнадцать дней сурка мой член упал посреди секса! Мое юное тело, полное энергии и страсти, всегда возбужденное, всегда на взводе, — и вдруг так меня подвело! Да что же это такое! Я замер, глядя на предателя. И увидел, блин, всю метаморфозу от полунапряженного стержня, как бы (но не совсем) торчащего вверх, до свисающего вниз мягенького отросточка. Круто! Вот такого я в петле времени не наблюдал вообще ни разу! Трахать красивого парня и потерять эрекцию прямо в процессе! Что же это со мной! За эти восемьсот шестнадцать дней мой юный член приучил меня, что он торчит когда угодно — после оргазма, после трех оргазмов, после изнурительного секс-марафона, всегда! Он мгновенно вскакивал от одной мысли о сексе! Он был на двенадцать часов от рассвета до заката и снова до рассвета — вне зависимости от моего настроения, планов и желаний! А тут… И не просто в момент, когда я его засовывал в задницу красивому парню! Это случилось в момент, когда я его засовывал в задницу любимому парню! Никите! Как такое возможно?! Я отодвинулся от Никитоса, раздосадованный, разочарованный, злой. Так что же, все, на что я могу рассчитывать с Ником, находящимся в отключке, — это, типа, эстетическое наслаждение? Как в картинной галерее? Не более? Очень вдохновляющее открытие! Я сидел, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на Никиту. Мне больше не хотелось. Даже если я кончу, никакого наслаждения не получу… М-да… *** Ладно, с сексом не получится. А как насчет мести? За то, что моя мама увидела позавчера, когда зашла в дом в десять минут двенадцатого? Я вытер смазку со своего члена трусами Никиты, вжикнул молнией на ширинке, поднялся. Итак, Ник очнется где-то в семь-полвосьмого. Очень хорошо! Я взвалил его грудью на диван, поставил коленями на пол, потверже, поустойчивее… Черт, какой он красивый! Я пригнулся, чтобы посмотреть, как свисает его удивительный член между длинными стройными ногами. А тонкая спина передо мной! А повернутое набок безмятежное лицо с закрытыми глазами! Я пригнулся и чмокнул Никитоса в ягодицу. Мне этого показалось мало, и я чмокнул его в другую. Ладно, надо что-то делать, а то совсем размякну! Я порыскал по кухне. Потом в ванной. Потом в туалете. Нашел-таки свечи. Выбрал самую длинную, смазал ее кончик тем же кремом и вставил Никите в задницу. Вошла она сравнительно легко, хоть и застревала поначалу. Я вдвинул свечу вглубь где-то наполовину, чтобы и Ник ее сразу почувствовал, и снаружи торчало вполне заметно. Открыл два презерватива, влил в них немного майонеза. Кто там будет разбираться, что в них внутри: сперма или не сперма! Один надел на Никитин член и позволил сползти на пол, второй бросил у кресла. Написал записку и положил ее под тарелку с бутербродами в холодильнике: «Никита, киска, не хочу тебя будить после всего этого. Спи! Я забираю с собой сэндвич, который ты приготовил для меня голым. Взамен оставляю сэндвич, который я приготовил для тебя, тоже голым. Будь осторожен, вытаскивая свечу. Ты же помнишь, когда презервативов больше не осталось, ты разрешил кончать прямо в тебя. Не могу дождаться нашего завтрашнего секс-марафона! Целую прямо в твой сладостный анус, Артем». Так, что еще? Для полноты картины, конечно, должен быть запах настоящей спермы. Ну и ее следы. Я вернулся к Нику и стал дрочить. Направлял свой член так, чтобы брызнуло прямо на него. Накачивал пенис, но чувствовал не удовольствие, а скорее ужас от того, что я тут наделал. Никакого мстительного удовлетворения, никакой злобной радости, никакого «Получай, Никитос!». Скорее боль. Мне было жалко Ника. Я отвернулся, закрыл глаза и кое-как довел дело до конца. Спермы было неожиданно много, и я размазал ее по лицу Никиты обильным слоем. Сунул запачканные в семени пальцы ему в рот — пусть ощутит вкус, который скоро полюбит! Вытер руку о его волосы — вот где запах держится долго! Сердце сжалось, и возникло острое желание все вернуть назад — смыть, счистить, вытащить, выбросить, уничтожить, Ника одеть и уложить на диван… Я подумал о себе, окровавленном, голом. Потом вспомнил, как Ник меня прогонял. Ну и что, что он меня еще не знает! Это ведь все равно я! Да и не вспомнит он об учиненном мной здесь погроме уже завтра! Целая вселенная не вспомнит, потому что завтра ничего этого еще не произойдет! Я решительно направился в прихожую. Обулся, еще раз оглянулся в сторону комнаты и вышел, захлопнув дверь на защелку. *** Было еще не поздно, и можно бы было поискать себе на задницу приключений, но после всего содеянного мне хотелось только одного — забиться в какую-нибудь щель и там сидеть, никого не трогая. Собственно, я именно так и поступил: доплелся до дома и весь вечер сидел в своей комнате, односложно отвечая на вопросы и игнорируя предложения посмотреть телевизор, поиграть в видеоигры или рассказать, что случилось. Настроение у меня было философско-задумчивое, непривычное. Наверное, такого настроения за эти восемьсот шестнадцать дней сурка у меня еще не случалось. В петле времени я учинял вещи гораздо страшнее, ужаснее, отвратительнее, учинял не раз и не два, но ведь это не касалось Ника…