Хорошо быть тихоней

Chris Isaak – Wicked Game

Дорогой друг,

— Без предисловий и нелепого окончания. Отправлено слишком рано —

Объятия, потрёпанные ветром, разрозненные временем. Его феноменальная способность к выживанию. Мокрый пепел и фиалки на обеденном столе. Пропахшие одержимостью зимние одеяла и порванный плед. Исполненные обещания и забытая юность. Странные обрывки слов и глупая надежда. Набор фраз, значащих ничего, но всё. Тихое апрельское утро и оладьи на завтрак. Он обнимал меня, и я надеялась, что однажды у него всё будет лучше. Лучший друг, который иногда покрывался грустью с ног до головы, обворачиваясь ей, как мантией. Забавно, как исправленные ошибки иногда преследуют тебя, оставляя лёгкий запах затхлости прошлого около новых ботинок. Апрель был суров по-своему, иногда подкидывая испытания, иногда же наоборот, – оставляя славную награду за прожитый день, не обещая ничего определённого завтра. Мы дышали влажным воздухом и порывистым ветром, который каждый раз приносил нам сильные ливни, немилосердно бьющие нас по щекам, словно это были пощёчины за наши старые провинности. В колледже была пора сочинений, и я изредка захлёбывалась в лишних знаках препинания, оставляя протёкшие чернила на исчерканных нервами черновиках. Я не знала, зачем писала всё это, но резко побледневший Мик говорил, что это правильно. И я хотела верить ему лишь из-за того, что теперь в нём жила только одна надежда на правильность. Я знала, он был вымотан. А я была уставшей. Мы писали эти сочинения везде: в коридорах, аудиториях, в местном цветущем саду и тёплых солнечных переулках. Иногда апрель был мил к нам, и мы чувствовали счастье. Без причины. Очевидно, ожидая, что перемены всегда к лучшему. – Немного грусти и будет достаточно, - тихо прошептал мне на ухо Луи, когда я сидела в его аудитории после занятий, – просто постарайся не думать об этом. Я заварил чай, если хочешь. – Я не уверена, что могу написать что-то хорошее. Это глупо – писать про свои мысли, когда обычно пытаешься убежать от них, – шикнула я и нервно разорвала бумагу, когда стала слишком сильно давить на ручку. – Сделай то, что можешь, сделай всё возможное для него, и этого будет достаточно, - мягко сказал он и поставил передо мной кружку с чаем, от которого доносился лёгкий запах мяты, – я уйду ненадолго, дождись меня, хорошо? Дождь в этот день шёл стеной так, что было ничего не видно. Он изо всех сил бил по оконному стеклу, а я писала что-то не слишком умное. Постарайся и у тебя получится. Кто знает, что будет дальше. Простые фразы совсем не красиво складывались в предложения, мысли уходили, и чай остывал. Я не была уверена в правильности того, что я делаю, но я хотела сделать это. Мы все были вовлечены в это. Словно маленький экзамен, когда мы писали рассказы о своих мыслях и тихо вывешивали их на большую стену в главном коридоре, пока никто не видел. Мы читали чужие рассказы, тихо улыбаясь своим. Маленькая апрельская радость, даже когда радоваться было не из-за чего. Заканчивать было нечего, а начало не приходило с новыми ударами дождя. Да, я была бесталанной большую часть времени, но это был Мик, и сейчас я знала, что это важно. Важно, как никогда. Молчаливые обрывки фраз, он был солнечным. Пионы цвели, а он тихо читал стихи по ночам, собирая новые идеи в голове. Он радовался, желая, возможно, ускользнуть от своего настоящего счастья. Истинно. Иногда он ненавидел это слово и кидался обрывками мыслей на прохожих. Он мечтал, и мечты его были осыпаны розами. Красными, словно его любовь. Он был честен, излишне доверчив и несносен. Он верил даже тогда, когда сам в это не верил. Забытые слова, выкинутые из окна ноты. Он страдал, но не мечтал об этом. Глупые сны и сонники. Он был прекрасен в своей манере мечтать и придумывать. Его мысли были его изобретением. – Холлэнд, пора уходить, скоро начнёт темнеть, – я и не успела заметить, как пришёл вечер. – Когда ты вернулся? – спросила я, понимая, что проморгала последние несколько часов, смотря в исписанные листы. – Часа два назад где-то, – ответил он, устало потирая переносицу, – пойдём домой? Ты хотела заглянуть к Мику, и если хочешь, то можешь переночевать у меня. – Да, конечно, я хочу, - я улыбнулась, накидывая пальто и улыбаясь Луи. Он взял меня за руку, сжимая ладонь покрепче, и ободряюще посмотрел на меня. Я знала, что всё будет хорошо. По-своему хорошо. Он был простым мальчиком. С серо-голубыми глазами и забавными волнистыми волосами. Он хотел быть счастливым. И он был счастлив лишь оттого, что понимал, - иногда одного желания уже достаточно. Он улыбался, когда на улице шёл снег, пытаясь собрать столько снежинок, сколько это было возможно. Он был невероятен, когда менял прошедшее время на настоящее или будущее, задорно улыбаясь тем, с кем не собирался прощаться. Он умел ценить. Не что-то конкретное. Он ценил каждое мгновение в своей жизни, даже не самое удачное. В итоге всё это привело его к тому, кем он стал. Тем, кто был искренен и верен, добр и заботлив. Он был просто он. Тот, в ком отчаянно нуждается каждый. Дождь на улице прекратился, и мы решили прогуляться пешком. Мы не говорили. Возможно, из-за того, что говорить было не о чем. Возможно, мы уже просто сказали друг другу всё. Между нами было что-то, но я не могла сказать что именно. Я чувствовала себя невероятно, когда он был рядом. А когда его не было. Это не было пустотой, я не знаю, как это описать. Это было сложно, мне казалось, что у меня отняли что-то. Что-то важное. Словно тонкая тревога в душе. Это невозможно описать. Да и не нужно. Это чувство не та вещь, которую нужно описывать. Определённо не та. Улицы Солсбери были пропитаны влагой в тот вечер так, что было тяжело дышать. Мы задыхались воздухом, мечтая лишь о том, чтобы с утра свежий ветер избавил нас от мутных туманов. Мы жаждали лета так, словно оно было нашим спасителем, хотя это никогда не было правдой. Но первый день июня вселял такую надежду, будто мир перерождался ради тебя. Становился немного лучше, когда сильные летние ливни отпускали всю боль из своей души. Стальные нотки холода, сквозившие в его словах, кажется, умели ранить. Но он умело скрывал это, когда не-плакал в ванной. Сильные эмоции, приходящие и уходящие песчаные бури. Он не был счастлив. Но в то же время просто был. Отнюдь не желая думать, что всё так плохо, как было на самом деле. Неисправность иногда становился поправимой, и это радовало его. Это радовало всех, потому что все его начинания, иногда бывшие окончаниями, заканчивались успешно. И он улыбался мне. Улыбался всякий раз, когда мечтал улыбаться. Всякий раз, когда верил и когда любил. Не кого-то конкретного. Просто любил. И пионы в моём саду расцветали только из-за его любви. Мик был молчалив и непривычно тих, а моё письмо оставалось всё так же грустно. И то апрельское, и нынешнее ноябрьское. Мне казалось, он немного умирал внутри, но не мог ничего поделать. На это не было причин, но в то же время их было слишком много. Мы путались в своих бесконечностях и множествах, когда на самом деле задыхались в проходящих минутах настоящего. Давление смешивалось со стальным привкусом на кончике языке, и мы считали, что метафоры иногда – просто метафоры, не несущие лишнего смысла. Луи, дрожащими руками, разливал чай по кружкам, иногда расплёскивая немного на стол. Он переживал слишком сильно, очевидно, никогда раньше не встречав такого. Я знала, Мик будет в порядке, просто иногда у него случались обострения. Иногда он просто заболевал своей грустью, и она становилась хронической. Но мы знали, что он будет в порядке. Он был уже гораздо лучше, чем неделю назад. Или две. Он выглядел живым. И немного радостным, когда читал то, что написала я, называя его ужасным, но всё равно прекрасным. Я знала, мы будем в порядке. Всегда были и будем. – Энди, ты просто ужасна, если честно, - тихо хмыкнул он, когда дочитывал моё не очень красивое сочинение, - но ты обязана повесить его на стену. Я был бы рад и капельку горд. – Ты всегда капельку горд, потому что ты несносный тип, - улыбнулась я, замечая, что он немного приходил в себя. – Ты ведь знаешь, что ты всё равно без ума от меня, потому что я безупречен, да? Милая Энди, только не говори, что ты забыла это из-за своего не такого уж и сногсшибательного парня? – притворно вздохнул он, когда я тихо хихикала, нарезая фрукты для салата. – Хэй, мистер Фостер, я всё ещё ваш учитель, и я всё ещё здесь, не забывайте. И, пожалуйста, помните, что я достаточно сногсшибателен для своей девушки, - фыркнул Томлинсон, на что Мик пшикнул на него из пульверизатора водой, предназначенной для растений. – Вы оба такие несносные, если честно, - рассмеялась я, когда учитель философии начал кидаться в Мика кожурой от апельсина.

***

Могло ли что-то быть ещё лучше? Тёплый вечер, проведённый этажом выше, наполненный горячим шоколадом и тёплой заботой, которая просачивалась в каждый уголок наших сердец. Мы были счастливы, разделяя нашу маленькую тайну, оставляя в секрете то, что хотели сохранить. Он любил меня, и я любила его так, как только могла. Тихий шёпот и обещания, что всё будет хорошо, - много ли ещё было нужно? Нужна ли была хоть капли правды в этих словах, когда они звучали с такой любовью? Возможно, я не была собой. Возможно, я придумала многое. Но он был рядом, и это были наши общие мечты. И наша общая любовь, искрившаяся в каждой клеточке двух сердец. Мир всё ещё не был безупречен, но мы были самими собой. Мы радовались, плакали, ностальгировали и смеялись. Оглядываясь назад, я думаю, апрель был замечательным несмотря ни на что. Мы были вместе, и это был главным. Было главным лишь оттого, что это делало нас счастливыми. И ни в чём больше мы не нуждались, - счастье было около нас, он летало вокруг и заполняло пустые пространства, обещая остаться как можно дольше. И, в конце концов, мы сами были счастьем друг для друга, чего было достаточно на всю жизнь.

Мы можем сделать многое. Мы можем попытаться стать счастливыми.

С любовью, Холлэнд.