Human Disaster

1944 год. Остров Корфу, Греция Ифтимоса и его семью выволокли на улицу, под палящее солнце. Горячий ветер обжигал губы и не спасал от духоты. Его льняная рубашка липла к телу. В последние дни он страдал от лихорадки и теперь едва держался на ногах, и помутнение сознания не позволяло ему понять, что же происходит, а солнце ослепляло и усиливало головную боль. Когда он привык к яркому свету, мальчик увидел мать, по щеке которой катилась одна слеза, и отца, челюсти которого были сжаты так крепко, словно он едва сдерживал крик. "Они найдут Софи", - понял он. Железные тиски чужих рук уже не держали его, а вот в отца и мать вцепились по два дюжих арийца. Трое немецких солдат исчезли в дверном проёме их дома, после чего послышался звук сокрушаемого топором дерева. Ифтимосу казалось, что их не было вечность: на самом же деле всё решилось за десять минут. Конечно, Софию скрывали в погребе. Евреев почти всегда пытались скрыть в погребе. В семье Котаридисов царила уверенность: девочку не будут искать. Кому нужна пятилетняя еврейка без родителей, которые наверняка оба сгинули, присоединившись к греческой армии. Кто вообще про неё вспомнит. Однако нацисты знали каждого еврея Корфу наперечёт. Ифтимос был всего на два года старше Софии, и первое время ему, конечно, не очень понравилась идея родителей - в особенности тот факт, что ему, такому взрослому, предстояло делить комнату и игрушки с какой-то мелкой девчонкой, - но потом они подружились, хотя мальчика иногда пугал слишком взрослый и грустный взгляд её больших карих глаз и то, как она часто замирала у окна и неслышно плакала. Раньше София жила в соседнем доме, её отец, как и отец Ифтимоса, держал мясную лавку, но конкуренции между ними никогда не было: их клиентами были разные люди, к Мозесу приходили в основном такие же, как он, романиоты, к Йоргосу - греки. Потом дом Мозеса опустел, а София поселилась в семье Котаридисов. Немец что-то кричал. Мать Ифтимоса знала немецкий с детства: она быстрым движением руки отёрла слёзы и принялась отвечать ему - но, хоть высокая и статная Эвдокия пыталась выглядеть бесстрастной, голос не слушался её. Этот тут главный. Сразу видно. Выправка, форма не такая, как у остальных. Лицо могло бы быть красивым, если бы не уродующий его крестообразный глубокий шрам на щеке. Голубые глаза, волосы цвета соломы, мускулистая фигура, обтянутая кителем. В любой другой ситуации Ифтимос ему бы позавидовал: всегда завидовал блондинам, но в их семье никому не достались светлые волосы и голубые глаза (да что там - они и в их деревушке почти никому не достались!). Он не понимал, о чём говорят вокруг, да и даже в том случае, если бы разговор шёл на греческом, всё равно бы не понял, - уши предательски заложило, поэтому он погрузился в какую-то полудрёму, стоял на солнце, покачиваясь. - Ифтимос, помолись, помолись за нас, - внезапно он понял, что мать трясёт его за плечи. - И за себя. Он не понимал, что должен сделать. Помолиться кому? Тому бородатому человеку с жёлтым вытянутым лицом? Или тем, чьи имена перечисляла мать, рассказывая сказки, тем, чьи мраморные изваяния смотрят своими пустыми глазами, тем, о ком написаны эти толстые книги из маминой библиотеки, которую она увезла, оставив своих богатых родителей ради жизни с обыкновенным мясником? Те, другие - они старше. Керкира - их земля. Они носят оружие. Они должны помочь. Но Ифтимос никогда не молился им - вернее, попробовал один раз, когда ему было года четыре, за что был одёрнут матерью немедленно. И он стал перечислять в мыслях имена тех, кто был с оружием в руках. Зевс и его молния. Посейдон и его трезубец. Артемида и её лук. Защитите нас. Придите сюда. Поразите врага. Он услышал выстрел. Услышал крик матери. Она прижала его к себе, чтобы он ничего не видел, но он понял: они убили маленькую Софию. Боги Эллады не заступились за еврейскую девочку. Это значит, что они только за них, греков. Помогут. Им точно помогут. Голова Ифтимоса раскалывалась от боли. Ещё один выстрел. Ещё один. И ещё. Обожгло плечо. Немезида и её меч. Арес и его копьё. Защитите. Он понял, что куда-то падает. Словно в глубокую пропасть, наполненную водой. Наступила всепоглощающая темнота. Когда Ифтимос пришёл в себя, оказалось, что он лежит на кровати, а его плечо перевязано и протяжно ноет. Лихорадка прошла. Осталась какая-то пустота. Никто ничего не говорил ему, но он и так понял: родителей больше нет, а ему удалось уцелеть - из-за того, что он лишился чувств после ранения (а может, из-за своей болезни), немцы не догадались его добить. Ему казалось, что он вдруг стал старше. Добрые люди помогали ему, семья Лазопулосов приютила его и не попрекала никогда и ничем. Но в его голове сразу после пробуждения поселилась одна навязчивая мысль: он уедет отсюда, и больше никогда не вернётся. Он уедет и однажды - если этого не сделает сама жизнь - найдёт того белобрысого гада и отомстит. 1960 год. Нью-Йорк, Соединённые Штаты Америки 23-летний Ифтимос Котаридис, студент Колумбийского университета, вяло плёлся по супермаркету. Очередной дождливый зимний день. Правая рука ныла от плеча до кисти, как и всегда в промозглую погоду. Он шёл между рядами бакалейного отдела, полуприкрыв глаза и толкая тележку вперёд здоровой рукой. Ифтимос приехал в Америку пять лет назад - и тогда даже представить себе не мог, что она такая. А ведь чего он только не повидал за эти годы! Приходилось терпеть голод и лечить бронхит; иногда не хватало денег, иногда ему отказывали в приёме на работу или подработке, а, изучая право, не так-то просто выкроить время ещё и для зарабатывания шуршащих долларов. Под его глазами давно не сходили круги. Он скучал по средиземноморскому бризу и яркому солнцу, но знал, что домой ему закрыта дорога, и никто его там ни ждал. С годами боль одного конкретного воспоминания всё больше раскалялась, преследуя его ночами, и пусть их дом с белыми стенами уже давно снесён, улицы Буас-Данилии до самого последнего дня на Корфу напоминали ему о прошлом, о том, что когда-то у него была настоящая семья - а потом её не стало. Он замешкался возле полки с макаронами, подумав, почему именно он оказался в Штатах. Мог бы переехать в Италию. Климат лучше - и лицом можно сойти за своего при желании. Девушки краше. На улицах растут апельсины, как дома. Только прошлое у них запятнано фашизмом совсем немногим меньше, чем прошлое Германии. Нет, плохой вариант. - Молодой человек, - окликнул его сухой голос с очень сильным акцентом. - Не могли бы вы мне помочь? Эта смесь для блинчиков... Ифтимос оглянулся и увидел в конце ряда мужчину. Высокий, седой, чуть старше пятидесяти, он стоял, широко улыбаясь неестественно белыми фарфоровыми зубами, однако в его голосе, казалось, не было ни капли того радушия, которое он так силился натянуть себе на лицо. С его плаща на пол ещё стекали капельки дождевой воды - мокрый блестящий зонт-трость он зацепил за тележку. - Эта смесь для блинчиков не вызывает у меня доверия, - продолжил мужчина. - А я, как назло, забыл сегодня дома очки. Сильная дальнозоркость. Не вижу вблизи. Не могли бы вы прочитать мне состав? Юноша направился в сторону вопрошавшего, хотя один его вид заставлял бегать по спине мурашки. - Моя жена Берти, она, знаете ли, терпеть не может, когда в смесях эти дурацкие ароматизаторы, - продолжал он неестественно елейным тоном. - Однажды я купил, представляете, смесь с клубникой. Как она меня костерила! "Надеюсь, он не психопат, - подумал про себя Ифтимос. - Кажется, что это просто ложь и никакой жены у него нет. Какая дура выйдет замуж за эдакого маньячину, у которого даже вежливость изображать получается хреново". Его и неизвестного разделяло всего шагов десять, когда Ифтимоса пробила крупная дрожь от увиденного: на щеке этого человека красовался шрам - крест на крест. Он сглотнул. Не показывай, только не показывай, что узнал его. Может, это шанс. Шанс отомстить. Ифтимос приблизился к человеку почти вплотную, взял из его рук небольшую коробочку со смесью и зачитал состав, пытаясь владеть своим голосом. - Спасибо, юноша. Вы очень любезны. Простите за неудобство, - немец (а теперь Ифтимос не сомневался, что он слышит немецкий акцент) снова улыбнулся широко своими фальшивыми зубами (и фальшивой улыбкой) и положил коробку в свою корзину. Ифтимос на ватных ногах прошёл к другому ряду стеллажей. Он просто так отпустит этого человека? Почему, почему, почему он здесь? Неужели ему удалось избежать всех этих многочисленных судебных процессов над нацистскими преступниками, как удалось и миновать смерти от мстительного кинжала или пули?! Как он скрылся от правосудия? Вымышленное имя, чужие документы, присвоенная биография, бесконечный клубок беспринципной лжи? О нет, семья Котаридисов не была единственными его жертвами, этот человек уже тогда держался так, словно убил не один десяток - евреев, греков, кого-то ещё. Но кто же, если не он, Ифтимос, положит конец этой отвратительной, кровавой жизни? Из магазина он вышел, оставив тележку возле холодильника с сосисками. Шёл за немцем, держась на приличном расстоянии. Пару раз тот останавливался возле лавочек у дороги, чтобы перекурить, кашлял, и двигался дальше. Ифтимосу подумалось, что здоровье этого человека хуже, чем здоровье его среднестатистического ровесника, хотя выглядит он ещё бодрячком. "Моя мать была бы великолепной женщиной в пятьдесят. Она могла бы стать великолепной бабушкой однажды. Но из-за тебя её нет уже шестнадцать лет. И она никогда не узнает, что я смог выжить там - и смог выжить в Нью-Йорке, и что учу гражданское право. Мразь. Какая же ты мразь", - мысли роились в голове молодого грека, затуманивая его разум. Он не знал, что должен делать. Не знал, как расправится с этим надменным нацистом. Он только знал, что должен идти за ним. На секунду он подумал, что, совершив необдуманное, может оказаться в тюрьме. Стоит ли свобода справедливости? Или тогда всё будет зря? Через полчаса дорога привела их во двор добротной многоэтажки - в таких, как правило, селились успешные коммерсанты. Кем же ты стал, грёбаный фашист. Как же ты наварился. Во дворе немец замешкался, хлопая по карманам в поисках ключей. - Простите, мистер... - окликнул его Ифтимос. Мужчина оглянулся, на его лице наконец проступила первая живая эмоция - растерянность. - Вы? Здесь? Вы шли за мной? - Я хотел бы узнать ваше имя. Это всё, что мне было нужно. - Марк Питерсон, - нетвёрдым голосом ответил он. Повисло молчание. "Наверняка выдуманное". - Мне кажется, мы встречались с вами раньше, - продолжил грек. - Не так давно. На Корфу. Лицо человека в плаще исказилось и он отрезал: - Я никогда не был в Европе. - Это ложь. Тупая ложь. Его зовут Мартин Рейхардт, - раздался за спиной Ифтимоса низкий женский голос. Юноша обернулся. Со стороны освещённой фарами и фонарями магистрали подошла женщина: невысокая фигура в плаще с поднятым воротом, высокие каблуки, жёсткие чёрные волосы завязаны узлом под левым ухом. Бледное лицо оставалось в тени, но она показалась ему в чём-то... знакомой? Не может быть. - Мартин Рейхардт, - продолжила женщина. - Конченный придурок. Военный комендант острова Корфу. По его приказу было убито тридцать тысяч евреев, а лично им - сколько? Сто восемьдесят три человека. И ещё восемнадцать греков. И один англичанин, ты в курсе? Этот задушил своими руками военкора Марка Питерсона за то, что тот был едва на него похож, да и свалил с документами - и надо же, прокатило, хотя до сих пор по его речи можно опознать Восточную Европу. Грязный лжец, к тому же, - она усмехнулась и сделала шаг вперёд, оказавшись в освещённом тусклым фонарём квадрате. Ифтимос узнал в ней гречанку: тонкие черты лица, тёмные брови, прямой нос, чувственные губы. Она выглядела молодой, но вокруг глаз залегли ранние морщины. Точно старше него, Ифтимоса. Но ей можно было дать и двадцать - на первый взгляд, - и тридцать пять лет. - Стой на месте, - бросила она Рейхардту, лицо которого исказилось, словно от сильной боли, и приблизилась вплотную к Ифтимосу - он увидел, что глаза у неё оливкового цвета, большие и печальные, а между бровей во время разговора проступает складка. - Ифтимос Котаридис, ты ведь думал, что я не пришла, сомневался во мне все эти годы. Что мы не пришли. Но ты хранил в своём сердце память лишь обо мне, а я никогда не обижаю просителя. Прости меня. Для того, чтобы я получила власть делать что-то решительное, преступление должно свершиться и поселить в твоём сердце решимость. Он всматривался ей в лицо. Он точно где-то видел её. На секунду ему показалось, что эта девушка стояла на палубе теплохода, вёзшего его пять лет назад сюда, в Америку, через океан. Он даже вспомнил, что она ему воровато подмигнула, когда он её заметил, стоящей на закате в строгом коричневом дорожном костюме. Но не может быть - за пять лет та девушка наверняка изменилась бы так, что он не узнал бы. Он-то изменился до неузнаваемости. - Твоя просьба исполнена. Решительным шагом она направилась к корчившемуся от невидимых мук немцу, который так и не посмел сделать хотя бы шаг. На ходу она скинула свой промокший плащ, оставшись в коротком платье с открытой спиной - как с фотографий богемных женщин звонких двадцатых. Обернулась через плечо и... озорно подмигнула Ифтимосу. В следующую секунду мощный поток воздуха отбросил его на мусорный бак: из её белой спины выросли огромные, чёрные крылья, заслонившие обзор. Он видел быстрый взмах её рук, он слышал сдавленный хрип немца и тихий, глухой звук падающего на асфальт тела. Когда женщина, наконец, обернулась, он заметил в её правой руке тонкий и длинный блестящий клинок, обагрённый кровью; в левой же на мгновение будто мелькнули большие песочные часы - и тут же исчезли. Её щёки алели румянцем, а глаза блестели. - Что ты... что ты сделала? Что ты такое?! - Ифтимосу было непросто говорить, но он должен был удостовериться, что это не сон, не вернувшаяся после стольких лет лихорадка. Она сложила свои чёрные крылья - и уже через мгновение они словно растаяли, открыв обзор на лежащее тело человека в плаще, его мучителя Мартина Рейхардта, последние годы носившего имя Марка Питерсона. Никаких следов крови. - Они найдут его через двадцать минут. Спишут всё на сердечный приступ, - девушка подняла сброшенный плащ, достала из кармана белый платок и стала вытирать кровь с клинка. - Приступ?? Аааа... а это что? - Это? - она кивнула на меч. - Мизерикордия. Моё лучшее приобретение в Средневековье. Не оставляет следов на теле существа человеческой природы. Если сейчас же поднимешься, то о том, что ты был здесь, никто никогда не узнает. Хотя... - её лицо стало немного хитрым. - Хотя знаешь что, Ифтимос Котаридис? Когда вы поженитесь с Эсме Грин и у вас родятся две милые дочки, Софи и Эвдокия... Не мог бы ты рассказать им, что я не отказываю в помощи? Ифтимоса разрывали два чувства - ужас и изумление. - С Эсме Грин с юриспруденции? Софи и... и... Да кто ты вообще такая и что здесь происходит?! Она улыбнулась устало. - Скажи это. Назови моё имя сам. Она стояла в просвете так, что многоэтажки складывались за её спиной в каменные крылья, ещё больше, ещё страшнее, чем те, что выпустила она перед свершением его мести. Он попытался подняться, но её взгляд словно пригвоздил его к земле, и всё, что он смог, это встать на колени. Оливковые глаза пожирали его. - Назови меня, мой юный друг. Он сглотнул и произнёс, вложив в три слога всю свою благодарность и благоговение: - Νέμεσις.