ЗМЕИ Василисы. Из Летописей Семивершинья

      Громом хлопнула парадная дверь и порыв ветра, а вместе с ним и Василиса со светоносным, растрёпанным шлейфом змеящейся молнией косы, ворвались в комнату. — Оголтелая! — выкрикнула вслед пролетевшему метеору Луиза, едва успев придержать испуганной стайкой вспорхнувшие с пюпитра ноты. Флегматичная Мария лишь чуть дёрнула тёмной бровью, не отрываясь от своего модного столичного журнала трёхмесячной давности. Судя по презрительно скривившимся губам сводной сестры, можно было не сомневаться, что Генриетта немедленно узнает о непотребном поведении падчерицы. Сейчас Василисе наплевать.       Бесцеремонно, а сёстры бы казали — «бестыже» (хотя те картинки и светографии фрейлин в журнальчиках Марии заставляли заливаться краской даже Василису и уповать на то, что столичные веяния моды никогда не доберутся до их скромного Синелесья) приподняв юбку, под стаккато каблучков, оставляя ошмётки полевой грязи на белоснежных каменных ступенях роскошного особняка Маравийосы, девушка взбежала на второй этаж, вновь громыхнув дверью теперь уже своей комнаты. С разбегу бросилась на кровать. Она едва сдерживала слёзы, хотя причины, казалось бы, и не было. Предсказание Джагеллы? Предложение Андрея? Да ну, ерунда! Но рыдать хотелось нестерпимо.       Василиса шмыгнула носом опустилась на колени и, прихватив с прикроватного толика вазочку с пастилой… нырнула под кровать. Конечно, если бы её сейчас застукали сёстры или мачеха, то совсем нерадужная перспектива пансиона для девиц сменилась бы неизбежностью замаячившего на горизонте доллгауза для сумасшедших.       «На, куколка, покушай, да моего горя послушай» — донеслось из под кровати. Странный ритуал повторялся изо дня в день вот уж добрый десяток лет. Когда-то это громадно-роскошное сооружение на толстенных резных ножках из пятисотлетней лиственницы Синелесья, расписной спинкой в человеческий рост и балдахином, под которым так внезапно и ловко скрылась юная баронесса, принадлежало матери Василисы Ирине Маравийоса. По слухам, сделанный собственноручно Александром, когда он узнал о беременности жены, подарок первый, что появилось в их новом северном доме. Даже сейчас, семнадцать лет спустя, кровать доставала вытянувшейся девушке до пояса, и это при её далеко не гномьем росте и высоких каблуках, (будь неладна эта мода!)       Здесь родилась Василиса. Здесь печальная жена барона пела дочери колыбельные на незнакомом тёплом языке. На ней Рени последний раз обратилась с молитвой к Богу и оставила Василису одну. Под ней устроила восьмилетняя девочка своё тайное убежище. И там же обосновалась Чумичка — старенькая кукла матери в оборванном платьице, с медальончиком Рени на пузике — всё что оставила Ирина дочери. Нет… всё, что сумела украсть девочка, прежде чем отец сжёг до тла вещи Эйрене. Изрубить кровать он не решился остановила рыдающая дочь бросившаяся под топор, раскинув руки, как на кресте, закрыла тельцем постель матери. Александр выронил топор, упал на колени, обнял дочь и, давясь слезами прошептал: «Предала она нас, Василисушка… Бросила…» В комнату он больше не входил. Никто не входил, кроме Василисы. Вот уже девять лет.       Перекатившись на мягкий матрас, расстеленный на полу, Василиса устроилась поудобнее, насколько позволяли обстоятельства. Нащупала замочек, скрипнула ключом приподнимая крышку заветного сундучка...       — Здравствуй, Чумичка, это снова я. Надоела я тебе за столько лет, достала, но у меня ведь больше нет никого, так что потерпи, Ми-ми. Я тебе пастилки принесла. Покушай, да меня послушай. Не знаю я, что делать. В груди давит, слёзы к горлу подступают, а с тобой поговорю - вроде и полегче становится.       В дверь постучали. Василиса замолчала и прислушалась. Спустя несколько мгновений тишины, словно с той стороны делали тоже самое, приложив ухо, а может и глаз к замочной скважине, раздался властный голос Генриетты: — Василиса?! Девочки сказали, что ты вернулась в непотребном виде. Ты где была? Девушка молчала. — Не смей меня игнорировать, негодница! Отвечай! Ты всё выполнила, что я сказала? — Да! - зло выкрикнула Василиса — Я поверю! - громыхнуло из-за дверей, - И если ты солгала обязательно расскажу отцу, когда вернётся! И тогда - ты отправишься в пансион, даю слово!       Девушка только отмахнулась. Мачеха пугала всё время, но никогда ничего не проверяла и отцу не жаловалась тоже. Видимо, устраивало, что Василиса хоть ничего не делает, но и глаза не мозолит. Так что эта негласная игра продолжалась годами. Генриетта будила девушку ни свет ни заря, поручала уйму немыслимой работы, с которой не справилась бы и дюжина поломоек, прачек и даже древоколов, Василиса в ответ кивала и заваливалась досыпать, а потом убегала к Андрею. Вечером повторялась сцена с угрозами и обещанием проверить. Но дальше этого дело не шло. И слава Богу! Дилеммы — бежать с Андрэ или превращаться в совсем несказочную Золошку - не возникло бы точно.       Убедившись, что мачеха ушла, наконец-то оставив её в покое, девушка снова повернулась к кукле.       — Почему всё так, Ми-ми? Ведь не в Андрее дело. Хотя и в нём, конечно, но… Просто, совпало всё… Предложение Андрейкино, предсказание это глупое и батюшка как раз уехал, Генриетта меня ненавидит, избавится рада будет. Вот эти то мягкие и забавные, как я думала, колечки совпадений в руках мастера какого-то неведомого в цепь вдруг стальную сплелись. Ошейником она на моём горле затянулась, Ми-ми. Туго затянулась. Дышать не даёт. Душит подступившими слезами. Тащит куда-то в омут. Будто меня кто как щенка утопить хочет. Я брыкаюсь, сопротивляюсь, но лишь петлю затягиваю, поделать ничего не могу. Вот только ночами тихонько поскуливаю тут под кроватью, да другим стараюсь слабость не показать, как батюшка учил. За колючками прячусь. Но кому колючки нужны, когда розы и в помине нет. Уж не об этой ли петле джитанос говорила? Неужели Всевышний так жесток? Или Генриетта права, и я упряма настолько, что по жизни волочь меня можно только на цепи, как суку упирающуюся. Наверное так и есть.       Не такая я как все добрые люди. Не уродилась. Андрейка-то правду говорил. Кому я ещё нужна? Все на деньги отцовские смотрят, а я так, довесок тощий. Со мной и на люди-то выйти неловко. Чего есть от женщины — талия. Без корсета ходить могу, никто не узнает, но велика ли заслуга. Да груди немножко. Остальное и показать стыдно. Ноги, что твои оглобли. Прямые да длиннющие, ухватится не за что. Лодыжки тоненькие, цыплячьи, а дальше мышцы одни, как у скаковой лошади, и руки и спина такие же! Стыдобища! Вон Луизка и Марьяшка - красавицы. Мягкие, пышнотелые, волос тёмен, кожа бела, глаза с поволокой. К таким и без приданного очередь из женихов выстроится. А я? — не удержавшись Василиса всхлипнула. — Чумичка! Словно в поле на солнцепёке от зари до заката не разгибаясь батрачу. Сама почернела, волосы добела выгорели. Тощая, одни глаза во всё лицо! как у муры заморской. И те пустые, синюшние. Тьфу... И мышцы эти проклятые — с девками в бане раздеться зазорно. На полке вытянешься, пот прошибёт, они блестеть начинают, как медь в котлах плавильных. Веником берёзовым пройдутся - невольно вздрогнешь, напряжёшься. И хохот на всю баню- "Васька, да у тебя змеи под кожей извиваются…" А ещё хуже, коли по гузке шлёпнут: - "Ох, Васька, круглая она у тебя и твёрдая, что камень. Руку отбить можно! Не повезёт муженьку-то. Ищи кузнеца али камнетёса. да и не забывай, чтоб инструмент в постель прихватыл". И снова хохот. На посиделках так и прозвали Василиском. На что только Андрейка позарился?       Ми-ми? А вдруг он меня не любит вовсе? Он вон какой красивый. Статный. Сильный. Девки всё время шепчутся за его спиной, хихикают. А он на меня глаз положил. Почему? Может просто из жалости? Думает, я за него слово отцу замолвлю? А… может, это я его не люблю? И только из страха с ним, потому как никто другой не посмотрит, когда срок подойдёт? Почему так решила? Не знаю… потому что о тебе не сказала. А раз не сказала, выходит не верит сердце полностью. Что там Джагелла выкрикнула? Сердцем ищи? Я ищу, но что делать коли оно не отзывается?       И предсказание это непонятное. Причём тут матушка-то покойная? Трижды по три годов прошло, а Рени меня так и не отпустила, выходит. Или я её. Больно мне, Ми-ми. Очень больно. Я ведь маму и не помню вовсе. Только вот ты, да медальончик и остались. И голос в памяти. Тёплый, такой, нежный. Эх, Ми-ми, если б ты могла рассказать мне о ней…       Что ж, наверное пришло время. Я с няней поговорю. Столько лет, а я ни с кем не смела о ней и словом обмолвиться. Словно заклятье какое разрушу, казалось. Простить не могла и отпустить боялась. Знаешь, Ми-ми, не по-людски это, но я даже на могилке у неё никогда не была. Не могу… Она всё ещё здесь,— Василиса прикоснулась к своей груди,- И здесь... — дотронулась до медальона куколки, — Ты часть её Ми-ми… Не обижайся, Чумичка, но наверное, все эти годы, я не с тобой, а с мамой говорю. Прости. Я пойду... Надо взрослеть. И выбирать самой. Отец или Андрей. Свобода или благополучие. Если сможешь, дай мне совет, Ми-ми... мама… Я ждать буду. Сердцем слушать...        Василиса всхлипнула и, утерев слёзы, выбралась из под кровати. Пастилки она оставила куколке. Знала, что утром их не будет.