pieces

у донёна, сколько он его помнит, стены спальни всегда были обклеены картами звёздного неба. туманности, россыпи созвездий и завораживающие спирали чёрных дыр красовались на разномастной бумаге: иногда дорогой глянцевой, иногда тонкой, почти пергаментной, иногда самой обычной книжной. это был крошечный космос донёна, заботливо собранный его собственными руками, и тэён выучил его наизусть, с линиями сгибов, мятыми краями, выцветшими тут и там участками. космосом тэёна был донён. из-за него когда-то давно он впервые взял в руки акриловые краски и начал неумело, но с каким-то особым трепетом раскрашивать пустоту белых холстов оттенками из своих воспоминаний (почти всегда это был пурпурно-синий, напоминающий тэёну о бесконечной глубине космоса, и тициановый - цвет палой листвы и донёновых волос). поначалу сходство было едва уловимым, и джэхён смеялся над его толстыми, неаккуратными мазками и нечёткими линиями. потом, правда, когда из всё тех же линий стали складываться знакомые им обоим черты лица, начал смотреть с молчаливым сочувствием, и это было в разы хуже. но тэён уже давным-давно привык. у него портретами донёна забито несколько громоздких папок в верхнем ящике стола, том самом, который запирается на ключ. ему хотелось бы украсить ими кусочек своей квартиры, по частям выложить для себя такой же идеальный крошечный мир, как у самого донёна, вот только младший со звонким смехом заваливается на его скрипучую кровать чуть ли не каждый вечер, и тэён не уверен что нашёл бы в себе силы всё объяснить. донён свою душу распахнул нараспашку уже давно, ещё когда впервые притянул за запястье к стене с самодельным ночным небосводом, но тэён никогда не был таким смелым как он, поэтому и прячет самое ценное в ящике стола, рисует по памяти быстро, отрывистыми штрихами, так, словно это что-то запретное и иногда улыбается немного фальшиво. у младшего, помимо космоса аккурат напротив кровати, в квартире штук десять комнатных растений и пахнет всегда как после дождя, а ещё у него трехцветная японская кошка миоко, перекочевавшая от сердобольного друга джэхёна юты, который подобрал её ещё в осаке, забыв про аллергию на шерсть. по соседству со сборниками эссе хокинга и учебниками по квантовой физике на забитых фигурками, фотографиями и причудливыми светильниками полках у него мостится штук десять путеводителей по разным городам европы, о существовании которых тэён, никогда не друживший с географией, узнал только после их знакомства. потом, правда, проникся и рисовал акварелью узкие улочки вильнюса, утопающий в зелени глазго и набережные сарагосы, которые теперь висят у донёна на кухне в аккуратных деревянных рамках. донён физик, у которого в квартире самый настоящий творческий беспорядок, и только у него тэён действительно чувствует себя как дома. у самого ли стерильная чистота: книги по истории искусств расставлены так, чтобы сочетались корешки, а кисти и карандаши всегда разложены по футлярам, да и на рабочем столе никогда ни скомканных листов бумаги, ни эскизов, ни сваленных в беспорядке учебников. у донёна на кровати всегда валяется мятый клетчатый плед, под которым они умудряются уместится вдвоём, если допоздна смотрят дурацкие передачи по телевизору, а ещё плюшевый кролик с глазами-пуговицами и лоскутным телом, а у тэёна - только безукоризненно белоснежные и всегда свежевыглаженные простыни, на которых он часто ворочается, не в силах заснуть. в донёне жизни больше, чем в ком-либо ещё, и из-за этого в тэёне что-то болезненно распускается, распарывая шипами внутренности, того гляди и проклюнется молодыми побегами прямо сквозь тонкую кожу и потянется к солнцу. он пытается утихомирить сердцебиение и заполняет всё больше и больше листков своего блокнота карандашными набросками тонкого профиля донёна, пытаясь убежать от самого себя. всё рассыпается карточным домиком, когда он просыпается и цепляется взглядом за созвездие андромеды, расположенное прямо на уровне его глаз. это далеко не первый раз, когда он ночует у донёна, но теперь всё иначе - тэёну тепло не из-за заботливо наброшенного поверх плеч одеяла, а из-за чужих рук, обвивших его талию. донён спит, закинув на него свои бесконечные ноги и щекочет чувствительную кожу своим размеренным дыханием. у него под ключицами, виднеющимися в вырезе домашней майки, и у основания шеи множество багровых и пурпурных бутонов. тэён уверен, что они выглядят точь в точь как пионы, и что на бледной коже они распустились именно под его губами - всё в отчаянной попытке объяснить каково это, когда у тебя в грудной клетке умещается чёртов розарий, разрастающийся с пугающей скоростью - ещё чуть-чуть и станет невозможно дышать. этого просто не может быть, ведь на дне рождения у ёнхо вчера вечером они с донёном выпили совсем немного. вот только воспоминания всплывают, выженные на подкорке - донён тянет на себя, и в глазах у него умещается несколько тысяч вселенных. какой же он идиот. когда младший начинает ворочаться у него под боком, тэён замирает. ему так страшно никогда в жизни не было - ладони на донёновой талии подрагивают и единственным возможным вариантом кажется закрыть глаза, выровнять дыхание и безжизненной куклой замереть в чужих объятиях . это очень по-детски на самом деле, но ничего лучше в голову всё равно не приходит. донён поднимается одним резким движением, свозя одеяло на пол. это на него совсем не похоже, ведь обычно он валяется в кровати, лениво раскинувшись морской звездой, до тех пор, пока тэён не стаскивает его за свисающую до пола костлявую ногу. "конечно, - думает тэён, стараясь ничем не выдать то, что уже проснулся. - конечно ты его напугал, придурок. сам бы что делал, если бы твой пьяный друг накинулся на тебя с поцелуями, да ещё и разукрасил так, что теперь в водолазках ходить неделю, не меньше?" "ничего бы я не делал, - внезапно осознаёт ли. - поговорил бы, наверное, а то вдруг там что-то большее, чем ударившие в голову градусы, но на этом, пожалуй, всё". легче от этого почему-то не становится. может быть, это из-за того, что в его случае алкоголь здесь совсем ни при чём. донён встаёт с кровати и шлёпает босыми ногами на кухню. его шаги тихие, еле слышные, а ещё он не начинает греметь посудой и не включает музыку, как это делает обычно. даже чайник, поставленный по привычке, выключает раньше чем следует, чтобы тот не начал свистеть. будет теперь пить противный едва тёплый кофе. - я уже проснулся, - осторожно подаёт голос тэён, и со спины видит как донён вздрагивает. - так что вскипяти воду нормально. тот кивает и улыбается откровенно натянуто. - доброе утро, хён, как спалось? - младший таким вежливым не был с тех пор, как случайно закрыл вкладку с его вот уже несколько часов на тот момент грузившейся на сайт университета курсовой работой. это пугает, поэтому он улыбается ему как можно более расслабленно и пытается не смотреть на то, как донён прикрывает шею ладонью, делая вид что разминает затёкшие ото сна мышцы. - отлично, спасибо. правда голова теперь раскалывается, не стоило вчера поддаваться на уговоры ёнхо с этим его "по рюмашке". "и ещё на кое-что не следовало поддаваться тоже, - мысленно продолжает он, переминаясь с ноги на ногу. - на провокации твоей пьяной в стельку и бесстыжей задницы, например". вслух ничего не говорит, конечно же, только думает как бы побыстрее вырваться на улицу и вздохнуть, наконец, полной грудью, попутно предаваясь самобичеванию. - есть такое, - смеётся донён и отворачивается обратно к плите. тэён смотрит на его острые лопатки под мятой домашней майкой и не знает чего хочет больше - пересчитать губами каждую выступающую косточку на теле младшего и каждую метку, которую он оставил на бледной коже вчера ночью, или всё же каким-то образом исправить весь тот пиздец, который натворил. знать, что с донёном они по-прежнему друзья, и что тот его не ненавидит. глупости. конечно же второе. он должен не задумываясь выбрать второе. - чёрт, уже одиннадцать, - спохватывается так, будто не собирается от донёна поехать прямиком к себе, чтобы зарыться с головой в одеяла и проклинать тот день, когда подружился с со ёнхо, чтоб тебя, чёртов подстрекатель. - через несколько часов практика, надо бы заскочить домой, переодеться... донён кивает с нечитаемым выражением лица и преувеличенно старательно переставляет подписанные аккуратным наклоненным вправо почерком баночки с приправами. музыка начинает играть, только когда тэён ступает за порог донёновой квартиры, напряжённый и не особо воодушевленный открывающимися перспективами. донён смотрит на него с листа. акварельные цветы проросли вдоль вен, опутали грудную клетку, рассыпались в рыжих прядях - буйство красок: пурпурный, бледно-розовый, лиловый, багряный и сливовый. на картине погрузившийся в сон из-за чар ведьмы принц с чертами донёна: тонкий, трепетный и красивый настолько, что сбивается дыхание. на подрагивающих пальцах тэёна застывшая краска и терпкий запах сигаретного дыма. донён не отвечает на его звонки уже неделю. тэён рисует-рисует-рисует, так, будто может заменить младшего его портретами, будто один из них вдруг оживёт под его кистью и скажет ему что же делать, будто это решит все его проблемы. донён, скорее всего, не хочет его видеть. они столкнулись за семь дней лишь один раз - в студенческой столовой. на донёне была чёрная водолазка под горло, а у тэёна руки тряслись так, что их пришлось прятать в задних карманах джинс. донён смотрел всё тем же нечитаемым взглядом, а ли так и не набрался смелости, чтобы сказать хоть что-нибудь. нужно было соврать, поклясться не пить больше никогда и извиняться до потери пульса. до тех пор, пока младший не улыбнулся бы как раньше и не сказал бы "с кем не бывает", привычно хлопая его по плечу. тэён этого не сделал. тэён сбежал и теперь в ответ получал лишь долгие гудки, запертую дверь и скользящий мимо взгляд раскосых глаз. тэён рисовал. рисовал и больше не прятал рисунки в верхний ящик стола, потому что в квартире было пусто - ни следа донёна. ни его звонкого смеха, звучащего как музыка ветра, ни его одежды на крючке у входной двери, ни его сложных физических книжек. ни его космоса. тэён берёг заботливо взрощенный внутри себя палисадник слишком долго, вот только к чему теперь это всё. лепестки пионов скручиваются и темнеют, пока он набирает простое "я скучаю по тебе". в его дверь стучат в тот же вечер. донён на пороге бледный и взволнованный, машет рукой как-то вяло, рассматривает собственную обувь с чрезмерным интересом. - можно? - произносит с сомнением в голосе, и у тэёна глаза распахиваются в недоверии. - конечно, - донён привычно стаскивает шарф, бросает рюкзак на полку у двери, вешает пальто на настенный крючок, расшнуровывает тяжеленные ботинки. тэён смотрит и не верит, потому что всё было потеряно, разбито из-за его непомерной глупости и восстановлению не подлежало, а теперь тонкая сгорбленная фигура донёна отбрасывает чёткую и длинную, словно чернилами прорисованную тень в его прихожей, и это слишком хорошо, чтобы быть правдой. - чай будешь? младший кивает, аккуратно приподнимая уголок губ, и тэён умирает. две ложки сахара и полчашки молока. фарфоровая чашка - сервиз ему сбагрила сестра, которой тот был не нужен, а вот тэёну внезапно понравился; стенки у чашек были тонкие и издавали чистый красивый звук, если их задевали ложкой, с внешней стороны украшенные нежными лепестками вишни - дребежжит об блюдце. - печенья нет, изви...- и слова застревают у него в горле, потому что донён аккуратно обнимает со спины, руки леденющие, и его кажется тоже трясёт. - я тоже очень скучал, - бормочет он куда-то в затылок, а у тэёна в груди буря из цветочных лепестков, там ливни и грозы, и всё заполнено одуряюще-сладким запахом донёна. - очень сильно скучал. "тогда к чему это всё?" - почти спрашивает тэён, но вопрос застывает на губах, так никогда и не срываясь с них, потому что он поворачивается и видит цветы на шее донёна, не спрятанные ни за тканью, ни за веером тонких пальцев. неужели он его простил? тэён сжимается в чужих тёплых объятиях. - слушай, можно посмотреть "синий бархат"* или что-нибудь та...- слова застревают в горле второй раз за один вечер, и тэёну хочется шагнуть в распахнутое окно, потому что донён стоит у его рабочего стола, где в хаосе разбросаны его портреты, и если это не конец света, то он не знает как это описать. он отказывается в этом участвовать. всё должно быть не так. - прости, - начинает он, смотря в раскосые глаза, которые по цвету напоминают ему горький шоколад. смотря на широкие плечи и тонкую шею. пытаясь рассмотреть донёна в крошечных деталях, перед тем как рухнуть в монохромную бездну, из которой ещё никто и никогда не возвращался. - но я люблю тебя. блять. говорить следовало бы совсем не это, но из-за тепла рук донёна на его плечах где-то рядом с благоухающими пионами пышным цветом распутилось кое-что ещё. надежда. не на взаимность - на то, что донён останется рядом, что он ответит ему мягкой улыбкой, хрипло шепнёт "извини меня", но не станет исчезать. и тогда тэён выкорчует каждый, до самого последнего, цветок в своём драгоценном саду, будет рвать их собственными руками, сдирая ладони в кровь, пока от того, что заставляет его мечтать оставлять поцелуи на чужой алебастровой коже, не останется и следа. он сделает это, потому что без донёна невозможно. невозможно дышать и раскрашивать мир цветами из своих сновидений (пурпурно-синий и тициановый, какая ирония), и надеяться на лучшее, и заглядывать в будущее, и выживать - невозможно. все люди бессознательно ищут что-то, что заполнит пустоту, преследующую их с самого рождения, к которой, казалось бы, давно уже можно было привыкнуть, и донён заполнил пустоту тэёна своим космосом (звёздами, туманностями, планетами, посмотри какие они красивые, хён, посмотри) и дал жизнь целой вселенной внутри него самого, той самой, которую он бережёт больше, чем что-либо ещё, и которую разорвёт на клочки стоит младшему сказать хоть слово. его щекам горячо и влажно, он трёт рукавом глаза (пожалуйста, не сейчас, ну же) и пропускает момент, когда донён делает шаг навстречу. тот ловит слёзы губами, целует щёки, лоб, подбородок и смеётся заливисто, шепчет куда-то в тэёнову скулу "и я тебя, хён, и я тебя, очень сильно". что делать, когда всё, о чём ты когда-либо мечтал, вдруг оказывается у тебя в руках? тэён не знает ровно до тех пор, пока горячие губы донёна чуть не сталкиваются с его собственными, и тот выдыхает "люблю тебя" ещё раз, так чтобы точно услышали. и тогда осознаёт внезапно, обхватывает за талию, касается чётко очерченных губ сам, сцеловывая с них звонкий смех, улыбку и приторный вкус печенья с клубничной начинкой. возможно, во вселенной донёна найдётся место и для него. донён нетерпеливый, будто изголодавшийся по ласке зверёк - выдыхает порывисто, царапает плечи. он податливый и тёплый, с искорками в глазах, подставляет свою бесконечную шею под тэёновы потрескавшиеся губы. тот стягивает с него мешковатую футболку и проводит носом по нежным лепесткам на мягкой коже. на донёне распускаются новые бутоны - на запястьях, ключицах, чуть ниже рёбер и на шее. он отдаст ему свою водолазку - потом, а пока можно смыкать губы у бьющейся жилки и плавиться, когда донён зовёт его по имени. господи. у него голова идёт кругом, потому что всё это не может быть правдой. наверное, возвращаясь домой неделю назад под проливным дождём, он подхватил простуду и всё это долгий-долгий сон, навеянный болезнью и ядрённой смесью из лекарственных порошков. наверное, он бредит. тэён со смехом спихивает донёна со своих коленей - шустрый засранец, ему пожить бы ещё хоть немного, а почти оседлавший его ким-полуголый-донён этому вообще не способствует - и целует в кончик холодного носа. - у меня будет небольшой сад на восточной стене, - признаётся шёпотом, пока донён всем телом вжимается в его лопатки. - у тебя есть скотч? - всё что угодно, хён, - мурлычит тот низко, обхватывая тонкими руками поперек грудной клетки. тёплый, раскрашенный в цвета из тэёновых снов и картинок со своей стены, цветами космоса и цветочных лепестков. у донёна, сколько он его помнит, стены спальни всегда были обклеены картами звёздного неба, перемежающиеся с клочками дорогущей бумаги для каллиграфии, где прыгающими буквами были выписаны цитаты из книжек хокинга. - всё ли предопределено? ответ - да, всё предопределено. но можно считать, что и нет, так как мы не знаем что же именно предопределено*, - из множества фраз тэён выцепил именно эту, выцепил и запомнил, и полюбил парнишку с рыжими волосами как только увидел эти слова посреди бумажного океана в квартире на окраине города. - напиши кое-что для меня, - сказал он, аккуратно высвобождаясь из тёплых объятий, перехватывая вместо этого тонкое запястье с переплетением тёмных вен под покровом тёплой кожи. высвободить оранжевый - оранжевый, всюду он! - томик в мягком переплёте одной рукой было непросто, но оказавшись у него в руках, он сразу же распахнулся на нужной странице. тэён слишком часто перечитывал этот фрагмент. - нужно любить – любить как можно больше, ибо в любви и заключается подлинная сила, и кто много любит, тот делает много и способен на многое, и что делается с любовью, то делается хорошо.* ему казалось, что донён улыбнётся его ребячеству, высвободит руку и взъерошит его волосы, но тот водил ручкой по бумаге с такой серьёзностью, будто решал самую сложную задачу в своей жизни. - держи, - и тэён, улыбаясь, крепит листок на стену, там, где скоро распустятся акварельные цветы. там, где они будут сидеть, прижавшись спинами к акриловым лепесткам, смешивая своё дыхание с ароматом скошененной травы, утреннего дождя и приближающейся весны, принесённых в подарок шаловливым ветром. благодаря донёну, он способен на многое, из-за него он хочет сделать много. тэён точно знает, что всё предопределено, потому что его пальцы спутаны с пальцами человека, который любит космос, кошку миоко и клубничное печенье, а ещё абсолютно не верит в судьбу. тэён уверен, что знал, всегда знал - должно быть так и никак иначе. донён не верит в судьбу, вместо неё он верит в науку, столбцы цифр и в то, что доказано на практике, а ещё он верит в существование безграничной вселенной, полной тайн. возможно, во вселенной донёна найдётся место и для него. именно поэтому тэён совсем не прочь верить за двоих. * - без понятия почему здесь этот фильм, честно говоря, я его даже не смотрела, но название почему-то всплыло в памяти * - цитата из сборника эссе стивена хокинга "чёрные дыры и молодые вселенные", глава 12 * - цитата из сборника писем винсента ван гога к брату тео (в переводе полины мелковой)