Attention

'Cause you knew that I, knew that I, knew that I’d Call you up

— Эй, Попов, — словно из-за облаков ваты, донеслось до затуманенного сознания Арса. Но ему было тяжело не то, что ответить. Тяжело стало дышать, казалось, что со всей силы ему двинули по солнечному сплетению, лишив возможности вдохнуть. Переломав этим все ребра так, что осколки больно рвали внутренности… Снова. — Арс, — попытался Позов. — Пойдем… И он подался. Двум ли сильным рукам, что придерживали при ходьбе, внутренним ли мольбам, а может просто тому, что многие называют «автопилот». Но в его вселенной сейчас были только две высокие фигуры, одна из которых была дороже жизни. За эти гастроли мужчина это… Возможно, впервые понял. Понял, чего он сам себя лишал. Может, этого его лишал и сам парень, но эти дни он никогда не забудет. Но именно эти дни, часы, минуты счастья, такого близкого и всепоглощающего, сейчас резали хуже всевозможных ножей, ножниц и скальпелей. Душа рвалась на части, а он… Он просто ничего не чувствовал уже. Не хотел больше ничего чувствовать. Ощущать. Ведь его… Нет. Его нет рядом, нет его прикосновений, его взглядов. Его улыбки. Все в голове крутилось в бешеном калейдоскопе. Каждый день, каждый стон и каждый крик, каждый взгляд, касание, — все это, как в популярных мелодрамах, мелькало друг за другом, показывая, что именно ушло вместе с ним… — Что с ним? — Осторожно позвал Матвиенко, выдергивая Позова из точно такого же калейдоскопа мыслей, что не покидали буйную голову. — С кем из? — Неопределенно переспросил Дима, поворачивая голову в сторону пассажирского сидения, где и сидел Сережа. — С Антоном? — Уточнил тот, опасливо поглядывая на заднее сидение, где с закрытыми глазами и в наушниках, сидел Арсений. — Не знаю… — Что значит, ты не знаешь? — Возмутился мужчина. — Вы же лучшие друганы. И что? — Серый, — резко затормозил он, вовремя заметив красный свет. — Я все понимаю. Но, прости, конечно, все это время я был занят… Эм… Тобой. Нет? — Да, — тот снова отвернул лицо, погружаясь в увлекательное рассматривание пейзажа за окном, по которому так неспешно стекали крупные капли дождя. — И что делать? — С кем? — Плавно трогаясь и отворачивая лицо, спокойно спросил Позов. — С ними? Арс… Он… — Я понял. Но, думаю, это их дело. — Что? — Возмутился Сережа, подпрыгивая в кресле и садясь в пол оборота к водителю. — Их дело? Ты серьезно? Да я… — Нет, — перебил он мужчину, хватая за его за кисть, которой Сережа так активно жестикулировал, при этом с силой сжимая. — Ты не сунешь в их дела своего длинного армянского носа. Понял? — Что? — Еще больше запыхтел тот, вырывая руку из крепкого захвата. — То. Это их дела. Их претензии друг к другу. И не нам их растаскивать в разные углы или мирить под свадебной аркой. Ты меня понял? — Еще раз спросил Поз, кидая грозные взгляды из-под очков. — Ты что-то все-таки знаешь? — Догадался Матвиенко. — Знаю. И, поверь, это не наша «импровизация». Это их «шокеры-мышеловки», так что пусть сами в них и колупаются. Ты не лезь. — Обожаю тебя в таком состоянии, — ухмыляясь, бросил Сережа, отворачиваясь к стеклу, и погружаясь в яркие воспоминания.

***

Квартира встретила Арсения тишиной. Все напоминало о нем. О его предательстве. Всю дорогу он смотрел на пару спереди и понимал, что они — счастливцы. Сколько бы эти двое не пыхтели, не ругались — они это делали так, что было все и сразу понятно. Они орали на весь этаж, у них летали все предметы, у них были взаимные претензии, который каждый из них высказывал. У них была свобода слова, если ее можно так назвать. Ведь когда ребята ругались, то говорили все, что накипело. И они знали друг о друге все, плюс маленький бонус. Они знали мнение другого о себе. Знали все претензии, знали всю подноготную. Все косяки, что «скелетами» выглядывали из «потаенных шкафов», отравляя какой-то период их жизни. Но они знали. А у него и Антона? Они просто играли? Их отношения были… Идеальны? Каждый хотел быть таким, каким не был никогда. Хотел получить от другого то, что хотел сам. Лепил из себя нечто, на лбу подписывая: «Антон Шастун» или «Арсений Попов». Они были не собой. Они были «идеалами», теми, кем их сделала сцена, камеры, зрители… Шипперы? Возможно. Они слушали какие-то байки, истории, что доходили до них извне. И что? Да, они стали теми, кем их хотели видеть. Они стали АРТОНОМ. Арс сейчас смотрел на себя через зеркало в прихожей и понимал, что как-то не заметил, когда стал тем, кем его хотели видеть. Когда он успел так плотно и быстро сжиться с маской заносчивого засранца… Хотя… Он всегда таким был. На сцене, после на экране… Но не с ним. С ним хотелось быть живым. С ним получалось, а главное хотелось чувствовать. Антон своей улыбкой, взглядом заставлял это делать. Каждый взгляд, каждая улыбка или жест, а внутри мужчины замирают внутренности, закипает кровь, и совершенно тормозят мозги. Эти глаза заставляют чувствовать… Леденящие иголочки, что проходятся по каждому нерву от прикосновений. Заставляют стонать его имя, выгибаясь навстречу, умоляя сильнее прижаться к обнаженной, нежной, разгоряченной коже, чувствовать ее. Заставляют замирать сердце, когда влажные губы и язык верткой змеей проходиться по телу, возбужденному органу… В этот момент хочется только одного: сильнее сжать короткие волосы, посильнее процарапать нежную кожу, оставляя яркие борозды, а возможно и синяки, которые яркими метками раскиданы по всему телу, как клеймо. Хочется запомнить каждый сантиметр бледной кожи глазами, губами, руками, языком… Хочется овладеть им полностью… А потом с наслаждением слушать охрипшее, прерывистое дыхание, ощущая горячую волну на плече, чувствовать под пальцами бешенный, загнанный и частый ритм сердца, что гонит кровь по венам, а сквозь темноту блестят глаза… Возможно, именно тогда у них было безграничное понимание, в те моменты они были собой. И только тогда они были ближе друг другу, чем когда-либо. Тогда, когда откровенность поселилась где-то между подушек, а искренность пропитывала простыни. Когда они были собой… Погруженный в свои мысли, мужчина простоял так больше часа. И, кто знает, может подзавис бы у зеркала в прихожей еще дольше, рассматривая в зеркале «отпечатки этих гастролей», если бы не сообщение, которое заставило вибрировать телефон в кармане.

« Завтра в 11 в Главкино. Не опаздывать. Да, знаю, только вернулись, но, ребят, работа есть работа. Требует. До завтра!»

Сообщение в общий чат от Паши заставило его даже горько усмехнуться. Все, как и было. Все по-прежнему. Хотя, что-то в этой жизни должно отличатся стабильностью… Так почему бы этой стабильностью не быть Воле, с его вечным настроением? « До завтра » — отписался он, после Сережи и Димы. Последним отписался Шастун. Крепко зажав телефон, Попов в какой-то момент понял, что вокруг уже темно, за окном зажглись фонари, а он так и стоит в прихожей с дорожной сумкой. Пора было брать себя в руки и настраиваться на работу. Настраиваться на то, что завтра они снова столкнутся. Лицом к лицу. Глаза в глаза. И, как заметил ведущий, работа есть работа. Они снова будут смеяться, поддерживать и страховать друг друга, контактировать, касаться… Ночь прошла у Арсения в мыслях, как он и не пытался уснуть, забыться, но все было так же бесполезно, как и вёсла балерине. Было безумно душно, несмотря на открытое окно. В какие-то моменты, где-то среди полудремы, что порой накрывала его измученное сознание, Арсу казалось, что в проеме двери кто-то стоит и пристально рассматривает его голую спину. Ощущение было безумно липкое и противное, отчего повернуться не было сил. Вдруг, там стоит он…

***

— Так, на места, — громко крикнул Паша. — Снимаем «Свидание вслепую». Арс, надевай наушники. Пошла заставка. Зал замер. И Воля начал стандартное объяснение. — Так, ребята, — спрыгивая с пандуса на манеж, произнес он, подходя к тройке. — Три богатыря моих. Слушаем и стараемся обработать. Значит, Дима. Ты — человек, недавно побывавший в прошлом. Сережа. Ты — супер-герой с Евровидения. Шастун… — Да, — гордо ответил тот, уперев руки в бока. — А ты тот, кто недавно потерял память…