СЛУШАЙ СЕРДЦЕМ

      Темным вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, опустившись за горы и утонув в Средиземном море, но звезды еще не успели зажечься в полную силу, когда луна еще пряталась за далекими холмами в нижнем городе с вязким от влаги, соленым воздухом, пропитанным запахом жира и сладкими розовыми цветами, люди: бедняки и калеки — стали покидать улицы, прячась от сумрака ночи в свои ветхие дома. На узкой улице, у которой даже не было названия, толпились маленькие домики с каменными заборами и стелющимися по ним лозам винограда. Но один домик был не таким, как все остальные, все они были серыми, маленькими, с прогнувшимися крышами, внутренними двориками и дорожками ко входам из разбитых камней — от остальных наш домик внешне было не отличить, но жил в нем красивый юноша с именем и прозвищем такими, что многие будут его знать и поминать в лихие времена. Но в тот вечер он еще был просто Иуда из Кариота — верный товарищ и последователь.       Он сидел в свете лучины и небольшой печи за сухим, покривившимся и потрескавшимся от старости деревянным столом, опустив голову на руки. В молчании глядя на него спокойно и, может, немного удивленно сидел другой мужчина, тот за которым Иуда еще несколько дней назад был готов отправиться на край света. Но теперь что-то поменялось, он вдруг прозрел.       — Что мучит тебя, пусть уходит, не нужно тебе думать об этом сейчас. — Говорит он мягко, хотя ни разу Иуда не говорил о своих мыслях и верил — Учитель говорит так лишь потому, что не знает, что на самом деле его мучит.       От этого ему становилось еще тяжелее, но как только он хотел сказать что-то вслух, Иисус останавливал его, говоря, что теперь не время это обсуждать. Но этот вечер отличался ото всех предыдущих, он был темнее и гуще. И, когда в сумраке ночи Иисус, наконец, покинул небольшой дворик, пожелав насладиться прохладой ночи, Иуда понял: более молчать он не может, это его предназначение, он должен спасти своего учителя.       — Теперь мой ум яснее и, наконец, я хорошо вижу, где мы все скоро будем! — На следующее утро он кричал, стоя на бочке посреди небольшой площадки рядом со своим домом под палящим солнцем, раскинув руки в стороны и подставляя грудь, хлестающим соленым потокам горячего ветра. Но все равно продолжал говорить. А вокруг него, никого не было, ни бедняков, ни друзей с удивленными взглядами, даже собаки или птицы не было — все спрятались от жары только зарождающегося дня. И лишь одного человека хотел видеть рядом с собой Иуда, но и Его не было рядом, Он будто все еще гулял, знал, что его друг зовет его, но не хотел слушать того, о чем должен был предупредить его ученик. И он снова кричал, и горло его разрывалось от горячего сухого воздуха, но больше он молчать не мог. — Если вы, наконец, перестанете обличать в миф человека, вы увидите, чем все это закончится. Иисус!       Его голос прорезал тишину утра. Солнце безжалостно палило, обжигая его голову и плечи, по лбу и шее скатывались большие тяжелые капли пота, он возносил руки к чистому раскаленному небу, затем снова разводил, будто призывая незримую публику к успокоению и продолжал свою пророческую речь.       — Ты начал верить в то, что они говорят о тебе! — Кричал Иуда, надеясь, что его услышат. — Ты действительно веришь в эти разговоры о Боге? Они застилают все хорошее, что ты успел сделать! Ты начал мнить о себе больше, чем хочешь показать. Ты слышишь меня, Иисус? Все должно быть не так, прошу, послушай меня пока не поздно.       И, наконец, слезы хлынули из его глаз. В бессилии он упал на колени, а затем свесил ноги со своего постамента, закрывая лицо руками.       «О, чем я заслужил эти муки, почему мне выпала доля понять то, чего другие не видят? И как Он не видит этого?» — думал Иуда, плача о своей судьбе, сгорая под безжалостным Ершалаимским солнцем. «Но пока я не скажу всего, не будет мне покоя, и буду я сохнуть в этом зное. Раз не хочет Он меня слушать, я буду срывать голос, крича в небытие, пока Он не услышит».       — Как ты не помнишь, я всегда был твоей правой рукой. Не ты ли говорил, что я самый мыслящий из твоих учеников, так что же изменилось теперь, почему не хочешь ты меня услышать, ведь я пытаюсь помочь!       Он снова вскочил на бочку, будто набрался сил, вспомнив, что от него одного зависит Это дело.       — Ты их распалил! Теперь они думают, что нашли нового Мессию, но как только все изменится и они поймут, что ошибаются, они причинят тебе боль.       Его глаза такие же чистые, как голубое небо над Ершалаимом были полны слез и в тот момент, когда он почти потерял надежду, ему вдруг показалось, что он видит светлый образ перед собой. Что его учитель стоит, не здесь — где-то далеко, но слышит слова самого верного из своих последователей.       — Я помню, когда все это началось. — Он стал говорить почти шепотом, протягивая, красные опаленные руки к Нему. — Тогда мы не говорили о Боге, мы называли тебя мужчиной. Но для меня с тех пор ничего не изменилось и, поверь мне, восхищение тобой все так же наполняет мою грудь. Но боюсь я теперь, что каждое слово тобой произнесенное можно переиначить, сказать по-другому, в другом месте, что приведет тебя к гибели. — Наконец, он спустился со своего пьедестала, не отрывая глаз от туманного Лика, обращенного к нему. — Толпа безрассудна и неблагодарна, и если они решат, что ты солгал…       — Лучше бы остаться тебе неизвестным из Назарета, как и отец твой вырезать дерево, вот что было бы хорошо и для тебя и для других. И мне бы доля не выпала идти за тобой, хоть ты не знаешь куда идти, а я вижу путь.       Тогда он снова отвернулся и опустился на горячие разбитые камни на земле перед узкой калиткой.       — Послушай, Иисус, ты думаешь о людях? Разве ты не видишь, что пора остановиться? Они окружили нас, ты забыл, как это бывает? Толпа меня пугает. — Он оглядывается в испуге, будто вдруг его действительно стали окружать, но вокруг так же тихо и спокойно.       — Ты говоришь так громко, твой голос простирается над всем городом, твоя власть над их умами, как ты и хотел, почти безгранична, но что, если ты вдруг скажешь не то, что они хотят услышать? Прошу, Иисус, внемли моему предостережению. Пожалуйста, помни, что я хочу, чтобы ты жил, чтобы мы жили. Но чем дальше мы заходим, тем более печальное будущее мне открывается, грустно видеть, что наши шансы ослабевают с каждым часом. А слепцы остаются слепцами, перед ними лишь Небо, они пытаются его постичь, хотя не понимают даже того, что есть вокруг. Они все и я тоже, думали — будет по-другому, и было, когда-то все было, но не теперь…       Вдруг послышался топот, разгоняющий туманный образ пред глазами юноши, но больше не было у Иуды сил подняться и он остался полулежать у своего крыльца, когда калитка в маленький дворик открылась, и на пороге появились одиннадцать его ближайших друзей во главе с их учителем. Растворяя Лик, виденный Иудой.       — Что за шум? И что же случилось? — Начали они вторить, как один, устремляя взоры к Иисусу.       — Зачем вам знать? Ведь вы думаете лишь о будущем. Разве нет? Но пусть завтра останется на завтра. Вместо этого подумайте о сегодняшнем дне.       — Что за шум? И что же будет?       — Я бы мог дать вам факты и цифры, я бы мог дать вам планы, прогнозы. Даже поведать свой путь. — Теплый, мягкий голос разносился над городом окутывая его в мягкую негу, но устремлялся к Иуде, лежащем на разгоряченной земле, лишь его одного не спасая от жажды и жары.       — Когда же мы идем на площадь? — Продолжали ученики, не видя ничего вокруг себя, надеясь лишь идти вперед и как можно быстрее.       — Зачем вам это? Почему вы одержимы борьбой? — Тщетно Учитель простирал руки к ним, но они будто не видели его. — Подумайте о чем-нибудь другом. — Вдруг он отвернулся ото всех и перешел на шепот, которому не стал внимать никто, кроме одного Иуды, которого эти слова очень напугали. — Даже если бы вы знали путь, по которому мы едем… Нет, вам не понять.       — Что за шум? И что же будет?       И вдруг из-за спины Иисуса вышла девушка, которую Иуда прежде не увидел: красивая, тонкая, и взгляд ее был чист, не затянут дымкой, как у всех остальных, и устремлен к Учителю.       «Почему же она?» — невольно вопросил Иуда — «Ведь мог Он выбрать любую, так что же эта женщина делает рядом с ним?»       — Позвольте мне немного остудить Вас. — Нежно улыбнулась она, не обращая внимания ни на что вокруг, смотря лишь на Учителя, и в ее бездонных глазах отражался его облик чистый и правдивый.       — Это приятно, так приятно… — Вдруг улыбнулся Иисус, отрываясь от размышлений и глядя на девушку. — Мария… — Они остановились так близко, не шевелясь, улыбаясь и глядя друг другу в глаза, пока все остальные лишь крутились вокруг, ничего не замечая.       — Вот, — наконец, протянул учитель, оглядываясь на них, — пока вы болтаете сутра о своем ужине. Где и когда, и кто, и как, Она одна пытается дать мне то, что нужно прямо здесь и сейчас.       — Так, когда же, когда? И что с нами случится?       — Мне кажется странным то, что такой человек, как ты, может тратить время на женщин такого рода. — Наконец, неожиданно поднялся Иуда, услышав слова Учителя. — Да, я могу понять — она развлекается, но чтобы она гладила тебя, целовала твои волосы, как ты можешь позволять это?       Иисус удивленно отвлекся, с неподдельным презрением посмотрев на юношу, будто пытающегося испепелить Марию взглядом и почти не замечающего неудовольствия учителя.       — Я не возражаю против ее профессии, но ее место совсем не рядом с тобой. — Он подался немного вперед, чтобы напугать Марию и заставить отойти от Иисуса. — Да и толпа лишь рада тому, что она плохо вписывается в то, что ты преподаешь и говоришь. Это не кончится хорошо, если ты не образумишься. Им нужен только небольшой повод, чтобы напасть на нас. — Он снова замахнулся, но в этот момент Иисус, взяв девушку за руку, закрыл собой так, что Иуда еле успел отдернуть руку, чтобы не ударить своего Учителя.       — Кто ты такой, чтобы обвинять ее? — Неподдельно гордо и строго заговорил мужчина, возвышаясь над апостолом, который извиняясь, упал на колени. — Кто ты, чтобы презирать ее?       Но в этот момент другие ученики обступили ее, а Иуда, извернувшись, дернул Марию за руку, вырвав из объятий Иисуса. Девушка, от неожиданности и волнения дернулась, споткнувшись о разломанные камни, и упала на землю, пряча лицо от Иуды, чтобы тот не дал ей пощечину.       — Оставь ее, оставь сейчас же. — Иисус не трогался с места, ученики не держали его, но обступили, и было ясно — в этот момент они были согласны с Иудой. Юноша снова схватил Марию, но, побоявшись гнева Иисуса, не посмел ее ударить.       — Уйди, промышляй свое с другими, но к этому человеку не подходи! — Закричал он так, что слюна брызгала во все стороны, и жилки на его висках посинели и заходили ходуном.       — Оставьте ее, оставьте, она со мной теперь. — Снова спокойно проговорил Иисус, опуская глаза на испуганную девушку, в глазах которой стояли слезы, но она молчала и покорно терпела истязания. От этого Учителю еще больше хотелось защитить ее от несправедливости, с которой напал на нее его ближайший ученик. — Если ваша сандалия чиста, вы можете бросать в нее камни, я и слова не скажу. Но если это не так, сейчас же оставьте ее в покое.       Наконец, Иуда замер, с ненавистью глядя в глаза девушке, хотя сам с трудом мог понять, что больше отталкивает его, но ничего не мог придумать: она красива и умна, заботится об их Учителе больше всех остальных, кроме, конечно, самого Искариота, и она никогда не давала повода усомниться в ее искренности. Возможно, все это и сделало ее такой отталкивающей: она стелется перед Иисусом, и от этого он не видит всей ее сущности, всех тех бед, что эта женщина может Ему принести.       — Я поражен тем, что такие люди, как ты, — тихо заговорил Учитель, пронзительно глядя в глаза Иуде, и тогда юноша почувствовал такую вину, ему показалось, в омуте добрых глаз он увидел разочарование, от чего он склонил голову и зажмурился, стараясь прогнать это ужасное, незаслуженное чувство. — Могут быть такими мелочными и говорить такие гнусные вещи. Среди вас нет человека, которого заботит, приду ли я или ухожу. Лишь Она…       — Нет, ты ошибаешься! Ты очень неправ! Это вовсе не так! — Затараторили наперебой апостолы, наконец, отступая перед Его силой. — Как ты вообще такое мог сказать? Как пришло подобное в твою голову?       — Ни один, ни один из вас!       — Старайтесь не волноваться, постарайтесь не думать о проблемах, которые Вас огорчают. — Мягко заговорила Магдалена, поднявшись с земли и снова опускаясь на колени, но теперь возле ног Иисуса, поцеловала его руку. Ей казалось: он единственный мужчина во всем мире, который видит в ней нечто большее, чем видит даже она сама. — Разве Вы не знаете, что все в порядке, да, все в порядке. Я не слушаю их. И не ругайте, они все хотят как лучше, и мы все хотим, чтобы Вы сегодня хорошо спали.       И, увидев измученное выражение, она потянула Его за руку в дом Искариота, пока апостолы остались во дворике у калитки.       — Пусть мир переживет без Вас хоть один день. — Улыбнулась Мария, зная, что всю ночь Учитель бродил по Ершелаиму, наслаждаясь прохладой ночи. — Если мы лишь попробуем, все будет в порядке, поэтому забудьте о нас хоть сегодня.       — Все в порядке, да, все в порядке. — Наконец, слышатся голоса учеников, и Он, облегченно выдохнув, скрылся в доме, ведомый прекрасной девушкой.       — Спи, и я утешу и успокою тебя. Нет ничего лучше, чем в мягких шелках сна забыть обо всем на миг. — Говоря это, она опустилась на деревянный пол рядом с холщовой простыней, расстеленной для Иисуса — большего ему было и не надо. Он положил голову на ее тонкие колени, укрытые прозрачной белой тканью. — Закройте глаза, и тогда Вы почувствуете, что все в порядке, а я буду рядом с Вами, пока Вы сами меня не отошлете. А до тех пор я стану успокоением для ваших усталых ног и пожара в мыслях, лишь расслабьтесь и не думайте сегодня ни о чем.       Иисус улыбнулся, закрыв глаза, а в его голове все слышались слова учеников: «Все в порядке, да, все в порядке». А Мария пока стала мазать исхоженные ноги Учителя, чтобы успокоить растревоженные мозоли, протертые до костей.       — Женщина, твоя прекрасна мазь, новая и дорогая. — Ехидно заговорил Иуда, вернувшись в дом. — Но не нужно ли было оставить ее для бедняков?       Он недоверчиво посмотрел на Иисуса, который проповедовал отдавать все тем, кто больше нуждается.       — Зачем же тратить все впустую? Мы могли бы выручить за нее триста серебряных или больше. Разве голодающие и калеки не важнее, чем ваши ноги и волосы?       Иисус снова поднял свинцовые веки, услышав речи Иуды, и измученно взглянул на него, но не успел ничего ответить. Мария положила руку на его волосы, нежно поглаживая отяжелевшую голову.       — Не волнуйтесь и постарайтесь не думать о проблемах. — Мария перешла на шепот, склоняясь над ухом засыпающего. — Сегодня все хорошо, Милый, все хорошо, пусть сон твой будет легок. — И снова Иуда оказался рядом. — Один день без Вас мир переживет, так что забудем обо всем сегодня вечером.       «Все в порядке, да, все в порядке» — отражалось в ее словах и движениях, во всем, что окружало Иисуса.       — Ты думаешь, Иуда, это так просто и у нас есть то, что могло бы спасти всех бедных? — Устало проговорил учитель. — Нет, поверь мне, одно чудо всем не поможет и мир не изменит, одним щедрым куском тысячи бедных не накормить. И калеки будут всегда. Но посмотри на то, что есть у тебя сейчас, хотя я так волнуюсь, волнуюсь, что с вами со всеми станет, когда не будет меня.       Он сжал нежную руку Магдалены и снова закрыл глаза с таким видом, будто просто говорить уже казалось непосильной задачей.       — Спи спокойно, Милый, хоть над тобой тучи и пусть беда не беда, будет все хорошо, Милый, все хорошо. И все печали умчатся вдаль, унося тяжелые мысли, а я пока буду рядом, чтобы защищать твой сон. Закрой глаза и не думай ни о чем.       «Все в порядке, да, все в порядке…»