Взмах крыла

В этом городе снова идут дожди. Ветер бьёт по окнам, гнёт рекламные стенды. С окна сорваны занавески, тарелка с пудингом разбита. В доме холодно, в доме тихо, в доме одиноко. Ганс сжигал над плитой оставленный Ингрид белый листок, потягивая свой восхитительный глясе. Его большая рука дрожала, словно бы гнулся к земле пышный бледный бутон в плену непогоды. Он обжёгся, засмотревшись на вспыхнувший огонь и осыпающийся пепел. Но не закричал, даже не раскрыл рта. Сильнее болело сердце, и ожог на руке казался такой жалкой мелочью, таким сущим пустяком, такой глупой шалостью судьбы... — Да, мы будем вместе до гроба, дорогая. Да-а... Я увезу тебя отсюда подальше. Подальше от шумных соседей. Преступности. И полуфабрикатов на завтрак, — голос его неприятно хрипел — болело горло. — Да, Ингрид. Нас уже ничего не разлучит... Дьявол! Да потому что мы не вместе! «Прости. Я больше так не могу. Мы совсем не пара, Ганс. Я хочу начать новую жизнь. Гудбай, милый. Навсегда твоя, Ингрид». Он лежал в холодной пожелтевшей от времени ванной, тупо уставившись в бетонный сыпавшийся потолок. Лампочка горела с перебоем, освещая мрачное помещение, напоминавшее притон для бездомных. Но Гансу было глубоко плевать. Он вылил остаток глясе на клетчатую застиранную до дыр рубашку, ощутил, как горячий напиток растекается по широкой груди и издал истеричный смешок. В глазах парня застыли скупые слёзы, которые выступали при каждом осознании, что теперь к нему возвращалось одиночество. Оно уже бросило на порог сумки, успело посидеть на смятой пустующей постели, коснулось их с Ингрид фотографий, налило воды из проржавевшего крана в её кружку и стёрло пыль с тумбы, в которой теперь лежали только его вещи. В ванную на больных лапах вползла Киш, громко пыхтя. Грустная мордочка собаки выражала больше эмоций, чем его перекошенное лицо. Она как будто и сама переживала всё то, что произошло в этой сырой и старой квартирке, за которую Ганс отдавал столько же, сколько мог отдавать за маленький домик на берегу Исландии. — Киш, она больше не вернётся, — Ганс сжал в ладони слипшуюся от кофе ткань. — Она уехела. Ингрид теперь нас не навестит. Киш... Боже. Я так устал от этого всего. Молчание длилось недолго, и спаниель с замиранием маленького сердечка ждала, лежа под самой ванной. — Ты знаешь, я до сих пор чувствую запах её духов... Почти как мамины. Вишня. Такая сладкая, что меня воротит. Ты знаешь, Киш... Её волосы пахли, как лето. Как морской бриз. Как самые солнечные дни этой гнилой жизни... Киш, знаешь, я до сих пор чувствую тепло её рук. До сих пор чувствую, как она обнимает меня и как виснет на шее. Я... Я помню, как мы впервые встретились. И какое было на ней платье... И до часов... Нет, до минут помню, когда она сказала, что любит меня. Ганс, тяжело вдыхая промозглый воздух, вылез из ванной, упал перед Киш на колени и посмотрел в её добрые и подслеповатые собачьи глаза. Он завыл, как каждую ночь выли псы на помойке под их окном, и нежно, как смог, приобнял Киш за её мохнатую шею. Она не шелохнулась, будто бы всё понимая. Её влажный нос касался мокрой от слёз щеки. Где-то за окном проревела сигнализация. Кажется, чью-то ауди пытались угнать.

* * * * ◠◡◠ * * * *

Загородный дом утопал в разномастной подсветке. Балкон сиял и серебрился во тьме ночи. Вокруг — лес, вокруг — газон, вокруг — ни души. И они вдвоём за круглым стеклянным столом, утопая в мягких креслах и наслаждаясь ночной тишиной и компанией друг друга. Звякнули голубые бокалы с дорогим вином. Она кокетливо улыбнулась, украдкой глядя в сторону того, кто обеспечил её выпивкой и едой, вкус которой был знаком только из блогов каких-то богатеньких красавиц. Его бледное лицо казалось утомлённым, и сам он немного был хмур, как и полагалось человеку, добившемуся успеха тяжким трудом, а не чудом, рухнувшим с неба. Но, в самом деле, ему доставляло удовольствие смаковать вино, стоившее, по меньшей мере, как его охровый жакет из жаккарда, с такой редкой красоткой. Голубоглазая шатенка с губами пухлыми, измазанными яркой лиловой помадой и напоминавшими о рыбёшках в пруду, будоражила воображение успешного бизнесмена. Ганси любовался ею, пожирал усталыми серыми глазами, пусть делал вид, будто ему было достаточно одного только общества молоденькой девушки. Она стеснительно ёжилась, ловя на себе такие взгляды и изображая недотрогу. Хотя на деле Катрин за лишний бокал вина готова была бы упасть в руки(и не только в них) к любому незнакомцу. — Так когда, ты говоришь, похороны твоего дядюшки? — не находя ничего более занимательного, спросил мужчина. «Можешь не отвечать. Ты всё равно не доживёшь до этого дня». — Оу, уже на днях. Совсем скоро, — Катрин с наигранной скорбью вздохнула, прикрыла глаза и снова пригубила бокал. Но она не грустила, нет, что вы. От дядюшки Джона ей нужно было только наследство — не больше и не меньше. В это мгновение Катрин уже представляла, какую закатит вечеринку и сколько дней ещё будет отходить от всего, что невзначай в себя закинет. «..Я накину на твою длинную белую шейку рыболовную леску». — Мои сожаления, конечно... Тебя, кстати, не ждут дома? Уже как-то поздно. — Нет, — она опять улыбнулась, будто бы минуту назад и не существовала никакого дядюшки. Но Катрин врала. Если бы её мобильный не был отключен, он бы звенел от тревожных вызовов каждые пятнадцать минут. «..Я закопаю твой труп у себя во дворе». — Понятно, — ощущая, как затекли спина и конечности, Ганс допил вино и не без галантности поднялся из кресла. Его пошатывало, но он доплёлся до изгороди балкона с приподнятой головой и абсолютной невозмутимостью. Появилась отдышка. Лицо Ганса покрылось испариной. Однако Катрин этого уже не видела. «..Может быть, не сегодня... Но ты будешь моей». — Хей, тебе нехорошо? — поинтересовалась девушка и без всякой спешки оставила пустой бокал впокое. Мужчина почти ничего не слышал. Он валялся на не остывшей от солнечного зноя плитке, чуть дыша и не чувствуя парализованных рук и ног. Но слезившиеся глаза ещё видели, как Катрин обчищала карманы его брюк и как она махнула рукой на прощание, сжимая в другой часы и толстый от зелёных бумажек кошель. — Спасибо, ты мне очень помог. Как выйду замуж, приеду на твою могилку. Чао! «Чао... Вот же ж дочь собаки!» — последнее, о чём Ганс Шнайдер успел подумать перед собственной смертью.