Per aspera ad lucem

      Я резко встал, откинув тёплую шкуру. Это было ошибкой: желудок тут же взбунтовался, и я разразился приступом кашля, отхаркивая горькую мокроту. Сырость Фаррона меня погубит. О Бездна, как же жгут глаза! Кое-как придя в себя и одевшись, я выбрался из палатки, что была разбита под самой стеной, и отправился по зову природы в дальний конец лагеря, к отхожим ямам.       Война наконец-то закончилась. В лицах людей читалась надежда на новую, лучшую жизнь. Глупцы! Жизнь никогда не бывает лучшей. Люди всё равно будут умирать, солдаты пропьют земли, полученные за пролитую кровь, и лишь самые умные поимеют выгоду. Вот только самые умные не берут в руки алебарду и не идут в первых рядах. Для меня же конец войны означал лишь побег от кошмаров, что заполонили мои сны. Они, подобно липкой тьме, впиваются в мой разум каждый раз, как я засыпаю у проклятого шпиля. День за днём, с тех пор, как я впервые зашел в это кошмарное место.       Я не помню этих снов, лишь иногда выхватываю из памяти невероятные образы, странные слова и цвета, для которых не знаю названий. Это место определенно сводит меня с ума. Скорее бы убраться отсюда. Убраться и забыть, как очередной страшный сон.       Из походной кухни веяло чем-то съедобным. Я взял деревянную миску и присоединился к очереди.       — Собирай пожитки, командир, — ко мне присоединился Малыш, — сегодня будут выплачивать последнее жалование.       Малыш с Рутхардом вернулись из рейда сразу же после подписания капитуляции молландскими вождями. По их словам, варвары укрепляли земли со своей стороны, но продолжать войну вроде не собирались.       — Думаешь сниматься сразу же, как получим деньги? — я уже знал ответ на свой вопрос.       — Да, а то, не ровен час, люди, которым я задолжал, вспомнят о долге, — Малыш оглянулся на очередь к огромному, бурлящему казану. — Хочешь новость?       — Слушаю.       — Нэльдора избрали курфюрстом. Ему отойдет все отсюда до Пепельных озер и Дравка на юге, — Малыш попытался нарисовать в воздухе очертания карты.       — Это не новость, — я махнул рукой.       — Согласен, а новость в том, что, теперь уже владыка, Альмонд ван Нэльдор приказал всем увеличить жалования. Даже шлюхам, представь себе!       — Ха, уж ты-то должен знать, что шлюхи — единственные в нашей армии, кто отрабатывает эти деньги! — я хлопнул Малыша по плечу, стоявший сзади нас латник громко заржал.       Повар плеснул в мою миску половник жидкой каши.       — Так вот, — продолжил Малыш прерванный разговор. — Рутхард пол ночи мешок паковал, говорит, что у него от этого места мурашки по спине.       — У меня тоже. Ладно, получим деньги и отправимся в Лерн, к семье Скара. Глядишь, зиму в Вильте проведём, если успеем, — проговорил я, прикидывая в уме маршрут.       Днём на маленькой площади перед большой хижиной, в которой располагался штаб, выставили шесть письменных столов, по одному на корпус армии. Началась утомительная процедура выплат.       Солдаты по очереди подходили к клерку, сидящему за столом, называли своё имя, полк, сотню и имя своего командира. Далее клерк искал подошедшего в толстенном гроссбухе — списке всех служивших в армии. Затем уточнял у солдата, как именно он хочет получить награду за свою службу — землёй или золотом, после чего выдавал её. Вернее, не саму награду, а бумагу, дающую право на владение земельным участком на захваченных землях или получения определённой суммы в банковском доме «Фабиус и партнёры» — крупнейшем банке Айвелы.       Стоит ли говорить о том, что солдаты шли на всяческие ухищрения, дабы получить больше положенного? Приписывали себе всяческие подвиги, становились в очередь во второй раз и назывались именами своих погибших товарищей, спорили и ругались с клерками. Пару раз дело даже дошло до драки. Понятно, что всё это не способствовало быстрому продвижению дела.       Я, Рутхард и Малыш мирно дожидались своей очереди, время от времени осаждая особо ретивых бойцов, которые пытались всеми правдами и неправдами занять место поближе. Рутхарду пришлось даже разбить нос одному уж больно наглому типу.       На бочках у одной из деревянных хижин, что окружали площадку полукругом, сидел и о чём-то тихо беседовал со стоящей рядом Рейн Енги. Оба Шипа были одеты в походные плащи, будто бы собирались вот-вот сорваться в дорогу. Мы встретились взглядами, несгораемый еле уловимо улыбнулся и кивнул мне. Я кивнул в ответ.       Наша очередь подошла, когда солнце уже клонилось за край Фарронской стены. Клерк был похож на высохшее дерево, на его голове находилась внушительная лысина в обрамлении редких светлых волос, левая рука служителя цифр тряслась — то ли от холода, то ли от возраста. На столе перед ним находились внушительный гроссбух, кипы банковских форм, деревянные счёты, в углу стола мирно горела лампа, рядом с которой лежала острая игла. Я назвал себя и своих людей, клерк, после десяти минут поиска, таки нашел нас в списке.       — Вам полагаются обширные земли возле Нордома, — обратился он ко мне.       — Видел я эти земли — мёртвый край, не способный приносить урожай. Недаром они зовутся Горькой землей, так что, давайте золото.       — Как скажете, как скажете. Ваши люди тоже предпочитают продать земли, положенные им за службу курфюрсту ван Нельдору?       Рутхард издал звук, который можно было расценит как «угу», а Малыш утвердительно кивнул.       — Что ж, тем проще. Одну минуту, — клерк взял лежащие рядом счёты, расправил кусок пергамента и ушёл в расчеты на следующие минут пять.       За нашими спинами начинало слышаться недовольное бурчание.       — Итак, — клерк почесал затылок — за свои земли вы получите шестьсот двенадцать тысяч сто восемнадцать золотых, — стоявший сзади нас латник охнул. Клерк заскрежетал пером, заполняя заранее подготовленную форму. — Удостоверьте бумагу, и сможете получить всю сумму или её часть в любом отделении «Фабиуса и партнеров».       Я внимательно изучил документ, проверил правильность записанной суммы и, не найдя ошибок, нагрел иглу над пламенем лампы, кольнул большой палец левой руки, и приложил его в специально отведенном месте документа. Пропустив вперёд Малыша, я немного подождал, пока кровь подсохнет, после чего свернул бумагу и сунул во внутренний карман куртки.       Эта небольшая бумага являла собой целое состояние. Кто бы мог подумать, что в клочке пергамента может скрываться сила, способная менять жизни.       Суммы, что получили Малыш с Рухардом, были не столь впечатляющими.       — Это всё, господа, можете идти, — обратился к нам клерк.       — Простите, но под моим началом был некий Скар, он погиб уже после взятия Фаррона. Я бы хотел передать полагающиеся ему деньги его семье. — после моих слов лицо клерка исказила недовольная гримаса.       — И как же, будучи мертвым, он сможет удостоверить бумагу? — едко спросил клерк.       — Как его непосредственный командир я мог бы это сделать.       — И что, мне теперь каждому, под чьим началом погибали люди, делать выплаты? Вы просто хотите их себе присвоить, вот и всё. И хватит уже очередь задерживать! Таких, как вы — сотни.       Над столом темной тучей навис Рутхард:       — Слушай ты, ублюдок, у моего друга в Лерне остались старики и мелкая сестра, они жили лишь на жалования, что он получал. И что им теперь делать? — клерк вжал голову в плечи и попытался отодвинуться подальше.       — Эй, здоровяк, остынь, тут каждый похожую историю может рассказать! Так что нехрен людей задерживать, — встрял в разговор молодой одноглазый парень, стоявший в очереди сзади латника.       Послышались возгласы — одни одобряли парня, другие торопили нас. Обстановка накалялась.       — Твоего мнения, собака, никто не спрашивает! — повернулся к парню Рутхард.       — Так-так, полегче, — Малыш встал между готовыми избить друг-друга солдатами.       Стражники, что и так косились на нас, решительно двинулись в нашу сторону. Я пытался придумать выходы, но ситуация была тупиковая.       Енги, что наблюдал за развернувшийся сценой, что-то спросил у Рейн и, выслушав ответ, поднялся, спрятал покалеченную руку под плащ и засеменил прямо к нашему столу.       — Дорогой Хойст! Сколько лет прошло, а ты все так же колупаешься в бумагах! — громким, радостным тоном обратился он к клерку.       Все непонимающе уставились на полного, глупо улыбающегося человека, что проталкивался сквозь толпу.       — Простите, — лицо клерка выражало предельное недоумение, — я вас знаю?       — Конечно знаешь, старина Хойст, — Енги здоровой рукой приобнял сидящего клерка.       Стоя рядом, я заметил, что мастер что-то шепчет на ухо служителя цифр, хотя со стороны это выглядело как случайная встреча старых друзей. Клерк едва заметно побледнел, сглотнул и нервно кивнул.       — Зайди, как освободишься, выпьем вина, вспомним былое, — тем же радостным тоном продолжил Енги, — Ладно, прости, что отвлек. Я просто не удержался при виде старого друга.       Енги виновато улыбнулся опешившим солдатам, кивнул страже и поспешил удалиться. Рейн поднялась со своего места и двинулась за ним.       Клерк, которого, по видимому, звали Хойстом, вновь вперил в меня взгляд.       — Ладно, Бездна вас поглоти, забирайте долю своего друга! — проскрежетал он.       Мне вновь пришлось уколоть палец. Свернув вторую бумагу, мы поспешили удалиться с площади.       Вечером я зашел к Олафу. Мы посидели, выпили вина, вспомнили былое. Капитан пообещал помочь мне с лошадьми. Уходя, я чувствовал странную тоску от осознания того, как резко меняется моя жизнь. Наверное, я уже привык есть пресную кашу, мокнуть под дождями и выполнять приказы. В такой жизни была определенность, была простота, а главное — была цель. Наверное, чтобы жить, человеку нужна цель, хоть какая-нибудь. В тот вечер я окончательно понял, что приму предложение Енги. Самого мастера я больше не увидел в крепости. Дежурившие стражники говорили о двоих всадниках, что спешно ускакали в сторону Фарна. Что ж, у них свои пути.       Уйдя от своего бывшего капитана, я приступил к сборам. Первым делом отсыпал два десятка медных кругляшков знакомому повару — он был очень недоволен, что его тревожат в столь позднее время, но всё же снабдил меня довольно объемным мешочком ржи, тремя с половиной десятками полос вяленого мяса и огромным количеством сухарей. После я упаковал часть своих пожитков в походной мешок, сложил провиант в отдельную сумку и приладил её к мешку. Остальное решил сделать утром.       Моя последняя ночь здесь. Щупальца Бездны медленно оплели мой разум, затянув его в темные воды сна.       Я спал удивительно крепко, хотя проснулся с необъяснимой тоской — страхом пустоты и забвения. У меня получилось вспомнить лишь удивительные бордово-фиолетовые деревья, которые и деревьями-то не были и чёрное небо, которое вдруг вспыхивало тысячами ярких точек. И чем больше я пытался вспомнить — тем больше образы расплывались в моей голове.       Лошади были уже накормленными и оседланными. Мне достался молодой пегий конь. Он недовольно всхрапнул, когда я поправлял подпругу, но в остальном вел себя спокойно. Мы сгрузили большую часть своих вещей в седельные сумки. Запаса еды в общем должно было хватить на полторы недели, а за это время мы рассчитывали добраться до обжитых мест. Пора трогаться в дорогу.       Помахав на прощание рукой знакомым стражникам, мы проехали деревянные ворота, сооруженные на месте бреши в стене.       Я окинул прощальным взглядом высоченные чёрные с фиолетовым отливом камни Фаррона. Сломанный шпиль зловеще вздымался в небо. Надеюсь что больше его не увижу.       Мы ехали на юго-запад уже несколько дней. Кругом — серая, холмистая земля, поросшая колючим кустарником и редкими деревьями. Эта земля никогда не плодоносила: она была дикой и не поддающейся обработке, как и люди, что жили на ней. Я не верил, что Западные молландцы когда-либо смиряться с нашим владычеством над ними.       — За нами едут, — между делом заметил Малыш.       Он был прав. Я и сам давно заметил точки на горизонте. Они то ныряли в низины, то выныривали на вершины небольших холмов, но продолжали упорно приближаться к нам.       — Варвары? — спросил Рутхард.       — Может быть, а может — дезертиры или просто лихие люди, — Малыш закрыл рукой глаза от восходящего солнца и всмотрелся в преследователей, — они налегке, быстро скачут. Командир, мы вряд ли от них оторвемся!       — Или те, кто охотится за головами дезертиров и лихих людей, — проговорил я, — скоро мы это узнаем.       Слегка потянув повод, я остановил лошадь, слез и отстегнул от ремня свой арбалет. Затем порылся в сумке, достал козью ногу и взвел оружие, после чего вытащил тонкий свёрток из промасленной кожи с бумагой «Фабиуса и партнеров» и засунул за голенище сапога, под шоссы.       — Лишним не будет… — проговорил Рутхард, придвинув эспадон так, чтобы его можно было быстро достать.       Я забрался обратно и мы неспешно двинулись дальше. Нож-кастет Скара холодил сквозь рубаху мою кожу. Надёжно спрятанный под длинной курткой он дожидался своего часа.       Спустя полтора часа они нас нагнали. Девятеро людей, одетых в разное тряпье, среди которого виднелась изношенная форма имперской армии. Нам кричали что-то на имперском. Это были приказы остановиться, мы подчинились. Я поднял арбалет, вложил в него болт и направил в сторону приближающихся всадников. Малыш последовал моему примеру. Рутхард положил руку на рукоять эспадона. Преследователи представляли собой грязных, опустившихся людей. Я видел недобрые огоньки в их глазах, дрожь в руках, сжимавших направленные на нас арбалеты. Мне не нравилось увиденное. Трое против девятерых. Даже пристрелив одного из них, я поймаю болт раньше, чем успею достать кошкодер. Значит, пришло время слов.       К нам подъехал один из всадников. Его шею покрывали мелкие струпья — последствия жизни под открытым небом.       — Так-так, куда держим путь в этом диком краю? — манера речи выдавала в нем образование. — Проезд через эти холмы стоит денег.       — Если бы они были! Можем едой поделится, если вы голодны — предложил я, желая избежать конфликта.       Всадники медленно окружали нас.       — Спешивайтесь, а мы уже посмотрим, что у вас есть, а чего нету! — крикнул один из них.       Похоже, банда дезертиров. Отбились от войска, собрались вокруг сильнейшего и стали вкушать плоды вольной жизни. Жаль, что такая жизнь видится им свободой грабить редких путников и нападать на мелкие деревушки молландцев, дабы утолить свою жажду крови и насилия.       Я опустил оружие и слез с коня. Мои люди сделали то же самое.       — Война окончена. Скоро тут будет проходить армия. Ой! — лысый детина в длинном сюрко прижал лезвие тесака к подбородку Малыша. — Вас поймают и повесят. Да убери ты этот ножик, на меня и так два арбалета направлено! — закончил Малыш.       Совсем юный парень в рваном гамбезоне жестом копья приказал нам отойди от лошадей.       — А ты смелый… — проговорил детина, пока его друзья шарились по нашим сумкам.       — И довольно смазливый. Эй, Торм, попользовал бы его рот? — воскликнул один из арбалетчиков.       — А то! — ответил детина.       — Тронешь меня и останешься без хера, — пригрозил Малыш.       — Тогда ты сдохнешь в то же мгновение! — рявкнул здоровяк, сильнее прижимая тесак к шее моего бойца.       — Ага, только ты всё равно без хера останешься, — спокойно парировал Малыш.       — Ха! Торм, а ведь этот мелкий прав! — выкрикнул один из всадников и вся толпа заржала.       В это время двое похожих на крыс парней обшарили наши сумки и перенесли содержимое к своим лошадям.       — Вы хоть коней оставьте, до ближайшего поселения неделя пешего хода! — обратился я к тому, кто, по моему мнению, был главным. — Да и оружие какое-нибудь — времена-то неспокойные, сами знаете!       — Ага, и еды, а то загнемся с голоду, а вам зачем на совести лишние трупы? — встрял Малыш.       Несколько людей громко засмеялись. Похоже, всё происходящее их сильно веселило.       — Коней своих можете оставить, и припасов немного. А вот оружие — увы! Так что поедете дальше налегке и будете всем рассказывать о нашем благородстве, — всадник со струпьями на шее кинул нам мешок зерна и развернул коня.       Спустя пару минут они скрылись за холмом. Мы проверили вещи — нам остался мешочек зерна, и пара льняных брэ.       — Эти суки забрали мой меч, — тихо проговорил Рутхард. — Эти суки забрали мой меч! — его голос наполнился яростью.       — Ненадолго брат, — Малыш положил руку ему на плечо. Я улыбнулся — всё-таки этот жест из-за разницы в росте выглядел забавно.       Достав нож-кастет, я сжал его. Оружие Скара удобно сидело в моей руке.       — У кого-то что-то осталось? — я обвел друзей взглядом.       Рутхард порылся под толстой стёганной курткой и достал охотничий нож, в руке Малыша также блеснуло лезвие. Отлично.       — Хорошо. Поедем следом.       Благо, следы девятерых всадников были хорошо заметны. Мы их не видели, они нас тоже. Спустя несколько часов начало вечереть. Малыш спешился и забрался на вершину одного из холмов.       — Ну что там? — спросил Рутхард, когда тот вернулся.       — Вроде бы огонь в роще горит, пешком туда минут сорок идти.       Мы привязали лошадей к сухому деревцу и стали ждать темноты. Остаток пути мы преодолели уже под покровом ночи.       Время перевалило за полночь. Я лежал под кустом, среди сухих веток и засохшей травы. Впереди, в небольшой роще танцевало пламя костра. Со своего места я слышал громкий смех, неразборчивую брань и женский визг. Значит, их больше девяти. Плохо.       Я не видел своих людей, но знал, что они где-то рядом.       Холод заползал под мою одежду. С неба срывался снег. Проклятье, когда уже эти животные уснут?       Час спустя стало значительно тише. Я медленно пополз в сторону огня, сжимая в руке нож-кастет.       В небольшой роще было построено несколько шалашей и землянок. Лошади были привязаны к бревну и мирно пощипывали сухую траву. Почти все спали — я насчитал только двоих стражников, но и они разговаривали между собой, смотря на пламя костра и не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Я был настолько близко, что мог слышать их слова.       — …страшно, а если она на юг пойдет? — это был тот самый юнец в рваном гамбезоне.       — Не мели глупости — тот гонец о нескольких деревнях знал. Сожгут их да и дело с концом. По-любому какой-то сучий торгаш из Рани завез, — отвечал ему хриплый, уже седой мужчина.       — Ну, а всё же. Страшно, у меня мать рядом с Рыбным живет…       — Да не ссы ты, страной тоже не дураки правят, им и в первый раз Алой хвори хватило. Теперь точно огня не пожалеют, — он отхлебнул чего-то из кожаной фляги и протянул её юноше.       Одна из теней слева от меня сместилась ближе к огню.       Стражники ещё полчаса сотрясали своей болтовней воздух. Они обсуждали гонца, который попутал их шайку с имперским патрулем, а когда понял, что к чему, было уже поздно. Трёх придурков, которые так тряслись за свои шкуры, что сами отдали все свои вещи. Молландских сучек, что так удачно подвернулись пару дней назад.       — Не брага, а ослиная моча! Пойду, отолью лишнее, — проговорил седой стражник и направился к колючим кустам. Тень слева от меня двинулась за ним.       Я досчитал про себя до десяти, перехватил нож-кастет и стал подкрадываться к юноше. Он седел, вороша прутом угли и не смотрел по сторонам.       Крепко зажать рот и уколоть шею. Так просто. Так привычно. Парень пытался крикнуть, вырваться, в конце-концов сучонок сильно укусил мою ладонь, но я крепко сжимал его, чувствуя, как силы покидают юношу. Осторожно, стараясь не шуметь, я уложил тело на бок и двинулся к деревянному шалашу.       Зажать рот, проткнуть сердце. Зажать рот, аккуратно прорезать горло. Мои руки были перепачканы кровью. Часть её вытекла из укуса на ладони, часть — из тел дезертиров. С другой стороны лагеря двигалась тень.       Я прикончил четверых. Хорошо. У последнего нашел свой арбалет.       Где-то раздался испуганный женский визг.       — Да заткните вы эту тварь! Дайте поспать! — донеслось из соседнего шалаша.       Движение. Лязг. Крик. Из землянки выскочил полуголый человек. За ним разъярённым медведем, сжимая свой эспадон, бросился Рутхард. Я выругался про себя.       Удар двуручника раскроил череп убегающему, вот только лагерь уже не спал.       Двигаясь быстрой тенью, Малыш прикончил только что проснувшегося парня.       На Рутхарда бросился тот самый детина с тесаком, которого звали Тормом. Я кинулся на помощь, но, сделав пару шагов, понял, что всё кончено.       Рутхард обрушил на детину один мощный удар. Тот попытался подставить под меч свой тесак, но это было бессмысленно. Лезвие эспадона выбило оружие из рук и раскроило грудь и живот Торма.       На мгновение я засмотрелся на ужасную рану. Какой-то мужик в длинной рубашке решил воспользоваться шансом и прирезать меня. В последний момент я заметил движение и чудом ушел под руку нападающему, ударил его в бок шипами рукоятки. Дезертир издал короткий стон. В ту же секунду лезвие ножа-кастета вошло ему в брюхо. Я силой выдернул лезвие, но он и не думал умирать. Рука с клинком замахивалась для удара. Я схватил его за запястье, повалил на землю и колол ножом в брюхо, пока он не испустил дух.       Малыш обшарил землянки и шалашы.       — Всё кончено, командир — этот последний, — выдохнул он. — Всё кончено…       Только сейчас я заметил, как сильно болит место укуса, как холодно на улице. Икры предательски задрожали. Я увидел, как сквозь порезы на рубахе убитого мною мужчины, смешиваясь с грязью, вытекает кровь. Так просто. Так привычно.       В одной из землянок рядом с человеком, который умер от рук Малыша, так и не проснувшись, находились две застасканого вида грязные молландские женщины. Они были привязанны к деревянному столбу и смотрели на нас затравленными взглядами.       Я достал запачканный кровью нож-кастет. Иногда приходится делать сложный выбор.       Лезвие легко разрезало веревку. Молодые, похожие друг на друга. Наверное, сёстры. Они забились в угол землянки испуганными животными.       — Я не убью вас, — проговорил я на диалекте молландцев из Тысячи холмов. Кажется, они поняли. — Тут много коней. Тут много еды. Берите, что нужно и уезжайте.       — Ты врешь. Ты такой же. Твой язык такой же. Придет день и Великий Пожиратель поглотит всё твое племя, — сказала, будто выплевывая слова, одна из них.       Мое терпение было не бесконечным. Схватив за волосы, я выпихнул их мимо Малыша на улицу.       — Берите коней и проваливайте! — я толкнул их в сторону привязанных лошадей.       Они воспользовались своим шансом и ускакали в ночь, не взяв с собой ничего.       Рутхард перетаскивал тела в одну кучу. Малыш рылся по вещам. А я задумывался над словами седого об Алой хвори. Неужели новая вспышка? Почти двадцать пять лет прошло, но я помнил. Помнил хаос и безумие Старого Лондо…