Спектакль с названием "Жизнь"

— Рыжая, ты же ее лучше всех знаешь, скажи, что мне делать? Может купить ей миллион роз? — Горничная отрывается от уборки, выглядывает из-за двери туалета и переводит на меня удивленный взгляд. — И забрать их себе? — издевается, — Ну, она вообще-то лилии любит, — снимает ярко желтые перчатки и кидает их в ведро, — А Вы, для начала, извиниться не пробовали? — А ты думаешь, она меня простит? — Ну Вы попробуйте — узнаем. Дашка, она же отходчивая, — я вопросительно смотрю на неё и плюхаюсь на кровать, стоящую в номере, который и убирает Юля, — что за вопросительный взгляд? — Ты нормально можешь сказать? Я таких дурацких сложных слов не знаю на русском. — Ну обиды забывает быстро, прощает всяких уродов налево и направо. Добрая она, короче, Павел Аркадьевич, и честная, — горничная садится рядом со мной и вздыхает, — иногда даже слишком. — Скажи мне правду, у меня есть хоть маленький шанс? — пристально смотрю ей в глаза, пытаюсь разглядеть хоть малейший намек на положительный ответ. — Честно? Павел Аркадьевич, я не знаю. Вы столько дров наломали. Оба, — она на секунду замолкает, — Вы, конечно, больше. Раз в десять, — опять тишина, — нет, пожалуй, в сто. — Ладно-ладно, я понял. Что делать мне теперь с этим всем? — Ну, для начала разобраться, наверное. В себе, прежде всего. А там видно будет. — Да, а чего мне разбираться? — опять-таки повышаю голос, — я уже давно разобрался, что она мне нужна и точка, — она смотрит на меня с неподдельным интересом, как будто пытается увидеть что-то такое, чего никто во мне ещё никогда не замечал. — А раз Вы все давно поняли, зачем тогда нужно было устраивать все это? — вопрос совершенно искренний, она действительно не понимает мотивов моих поступков. Да что скрывать, я сам их иногда не понимаю, — зачем вы встречались с этой гламурной фифой у неё на глазах? Зачем обещали сделать ее счастливой? Зачем устроили это шоу с песней? Зачем ухлёстывали за Софией? И, ё-моё, зачем Вы предложение-то ей сделали при Дашке? Что это за издевательство над человеком? Она же к вам со всей душой…а Вы. — Со всей душой? А с этим кучерявым Казановой она спала тоже со всей душой? — я уже начинаю закипать. — Если бы Вы знали, что с ней было после того концерта, который Вы тут устроили по этому поводу, — мне кажется, или в ее глазах появляется какая-то злость, направленная исключительно на меня? — я не должна Вам это говорить, но я расскажу. Может быть тогда до Вас дойдёт наконец-то, что Вы натворили. Я приготовился внимательно слушать и даже встал и закрыл на всякий случай дверь, чтоб кто-нибудь нас вдруг не прервал. И что-то мне подсказывало, что-то, что я сейчас услышу, перевернёт мой тщательно выстроенный идеальный мир, в котором я всегда прав, на сто восемьдесят градусов. И, кажется, я не ошибся, потому что следующие полчаса я слушал пересказ абсолютно невыносимой картины, которую застала рыжая, придя домой в тот злополучный вечер. — Я, если честно, сначала даже растерялась, потому что всякое у нас с ней, конечно, было, но в таком состоянии я ее никогда не видела, — она на секунду замолчала, посмотрела мне в глаза, как будто собиралась с силами, и продолжила, — я когда в ванную зашла, сначала толком и не поняла, что произошло. Она сидела на полу, вся перепачканная кровью, с красным распухшим лицом, плакала и все время повторяла одну и ту же фразу, как-будто мантру читала, «дура, ненавижу тебя», — я медленно выпустил воздух из легких и понял, что не дышал все это время, — я думала, она что-то сделала с собой, ну, там — вены порезала или ещё чего, но потом поняла, что это как-то не в ее стиле, — у меня по спине побежали мурашки, а сердце пропустило пару ударов,  — зеркало она, короче, разбила. Руками. Каратистка фигова. — Как руками? — я не выдержал, к горлу подступил ком, и я нервно сглотнул. — Так — руками. Херакнула кулаком — и на мелкие кусочки. А рука, естественно, в мясо. Осколки потом полночи из неё вытаскивала, — она снова на секунду замолчала, — слава Богу, Вова со мной пришёл, я бы без него не справилась. Он хоть ее в кровать отнёс и помог мне убрать там все, пока я ее валерьянкой отпаивала. — Исус*… — я не хотел верить своим ушам. И не хотел допускать мысль о том, что я мог стать причиной такого. — Вот Вам и Иисус, Павел Аркадьевич. — Да я даже подумать не мог, Юль. Твоја Мајка**. Она же ни слова не сказала, и на следующий день тоже, пришла, как ни в чем не бывало… и этот розыгрыш, который вы устроили потом, и с кучерявым она почти сразу… — все мысли перемешались у меня в голове, а русская речь вылетала вперемешку с сербскими словами, я не мог сформулировать ни одной нормальной фразы, я просто не знал, что мне теперь делать, куда бежать, кому звонить и как быть вообще. Я чувствовал только, что сердце бьется уже где-то в районе пяток, а не там, где ему положено находиться. — Вы Дашку не знаете что ли? Она же у нас кремень! Человек из стали, как говорится. Чудо-женщина! На следующий день уже была огурцом, как будто ничего и не было: ни истерики, ни кровищи в ванной, ни бессонной ночи. Я, честно говоря, поэтому так и удивилась в тот вечер. Она до этого случая при мне плакала-то всего один раз, кстати, тоже из-за Вас, — опять посмотрела на меня с немым упреком, — а вот в ту ночь… Я никогда не видела и не слышала, чтоб человек так выл, как она тогда. Знаете, как большой и сильный зверь, которого убивают, а он ничего не может сделать и полностью осознаёт, что у него нет шансов на спасение, поэтому лежит, терпит и ждёт своей участи, — снова тишина, — я даже подумала, как бы соседи к нам не пришли разбираться, что это за вой у нас ночью был — так она орала. Я запустил руки в волосы и склонил вниз голову. Мозг разрывался на части в попытке осознать все то, что мне сейчас рассказала эта рыжая и, вроде бы, всегда такая весёлая девочка, у которой сейчас глаза были на мокром месте. Я не знал и не понимал, что мне делать с этой информацией, и что вообще теперь делать. Как жить дальше с осознанием того, что я натворил и какую боль причинил человеку. Близкому человеку. Возможно, самому близкому. У меня затряслись руки, а глаза наполнились чем-то влажным. Давно со мной такого не было. — Какая же я скотина, Юль, — я встал и нервно заходил по номеру, — Какая. Я. Скотина! — наверное, этот крик был слышен на всём этаже. Бутылка воды, стоящая на тумбочке, полетела в стену и тут же разлетелась на мелкие кусочки, оставляя после себя мокрый след и огромную лужу на полу. — Э, э, э, господин Отелло, Вы полегче, я только что тут все убрала, — сомнительная попытка меня успокоить, если честно. — Прости, — я прислонился спиной к закрытой двери, — я пойду, наверное, мне надо подумать. Один на один с собой. — Подумайте, — она уже убирала осколки с пола, — только Дашке меня не сдавайте, Вы же ее характер знаете — заедет ногой по лицу и даже не заметит, — надо же, у неё ещё есть силы улыбаться и даже шутить. В отличие от меня. — Само собой, — медленно выдыхаю и выхожу из номера, но через секунду заглядываю обратно, — Юль! — Да? — поворачивает на меня голову, сидя на полу возле разбитой бутылки и собирая осколки в пластиковый совок. — Спасибо, что рассказала. Для меня это важно, — благодарно киваю и снова сглатываю подкативший к горлу комок. — Я так и подумала, Павел Аркадьевич — улыбается, — для вас обоих это важно.