Спектакль с названием "Жизнь"

После этого страшного разговора с рыжей подружкой, я сначала решил напиться до свинского состояния, но вспомнил, что этим делу не поможешь, да и тётя Эля последний раз была в шаге от того, чтоб запустить в меня бутылкой виски за то, что я опять надрался. Второй мыслью, которая пришла в мой жутко трезвый мозг, было — пойти к Софии, рассказать ей все, поесть вместе мороженое и услышать мудрый совет, который я мог бы потом применить на практике. Но вспомнив о том, что, во-первых, у неё имеется куча своих нерешенных Проблем Джековичей, а также о том, что я буквально на днях делал ей предложение, я решил, что будет не самым лучшим вариантом — рассказывать ей о том, что я, на самом деле, не переставал сходит с ума по брюнетке, которая сейчас мило улыбается очередному постояльцу в лобби нашего отеля. Поэтому я принял, как мне показалось, самое разумное и мужественное решение из всех возможных — закрылся в своём люксе и швырял тяжёлые предметы в дверь номера каждый раз, когда кто-то пытался нарушить мое уединение. На самом деле, я думал. Думал, что я буду делать, когда меня отпустит и я выйду из этого состояния паники, если я вообще из него когда-нибудь выйду. Потому что пока мой разум играл со мной злую шутку, и я то и дело прокручивал в голове слова рыжей горничной. И передо мной всплывали эти страшные картины сидящей на полу Даши, с размазанной по лицу и рукам кровью, повторяющей мое имя и то, как она меня ненавидит. А ещё я думал о том, можно ли вообще простить то, что я сотворил с ней. Я ее безбожно и бессердечно растоптал. Убил. Унизил. Предал. Разве так поступают с людьми, которые тебе дороги? Я понял, что я снова делаю больно самому близкому человеку, совершенно забыв о том, что его просто в один день может больше не оказаться рядом. — Скотина, — я вслух ругал сам себя и метался по номеру, как загнанный дикий зверь. Я не знал, что мне делать с этой невыносимой болью, которая поселилась внутри меня, но и ее было мало. Мне казалось, что я должен забрать и всю ее боль, которую я причинил. И пусть меня разорвёт от этого, но, может, ей хоть немножко стало бы легче. Я снова и снова кидался из угла в угол и ругал себя последними словами, которые только знал на русском и на своём родном языке. Джекович, Тетя Эля и София несколько раз пытались пробраться в мою импровизированную клетку, но я только орал, чтоб они все катились к чертовой матери и швырял в дверь стулья. Для большей драматичности, конечно. Это мое самобичевание продолжалось двое суток. Потом они, видимо, решили подключать тяжелую артиллерию. Я сидел на полу, облокотившись на дверь спиной, за окном, кажется, уже стемнело, но я даже не удосужился включить свет. Сидел и смотрел в одну точку на потолке, снова и снова прокручивая в голове возможные варианты того, что я должен сказать Даше, как искупить свою вину и добиться того, чтоб она хотя бы выслушала меня. Как вдруг я услышал очередной осторожный стук в дверь. — Я же вам сказал, катитесь все к черту! — снова кричу. Ну, а что делать, если они так и не поняли. — Паш, это я, — это я глюки словил от переизбытка чувств, или за дверью действительно Дашин голос? — открой дверь, пожалуйста. — Нет, — говорю уже спокойно. Но я действительно не готов сейчас с ней разговаривать. Мне страшно. По-дурацки, по-мальчишески страшно. Слышу какую-то возню за дверью, а потом ее голос как-будто становится ближе. На одном уровне со мной. Видимо, тоже села на пол, с другой стороны двери. Боже, снова чувствую себя, как в дешёвом кино. — Ты можешь сказать, что у тебя случилось? — говорит тихо, устала, наверное. — Нет, — я правда не могу, милая. Пока не могу. — Может, тебе принести чего-нибудь? Еды? Воды? Виски? — Нет. — Ты что-нибудь можешь сказать, кроме этого «нет»? — взрывается. — Могу. Даш, иди домой, ты устала и тебе нужно выспаться, — мне нужно, чтоб она побыстрее ушла, иначе я не выдержу и все-таки открою эту чёртову дверь. — Хорошо, я сейчас уйду. Ответь мне только на один вопрос? Почему ты не можешь рассказать мне, что у тебя произошло? — опять переходит почти на шёпот, но я все прекрасно слышу, нас разделяет всего лишь какая-то фанерная доска. — Потому что я не достоин того, чтоб ты меня слушала. Я вообще тебя не достоин, — она замолкает, и я слышу только ее глубокое немного сбивчивое дыхание, — Даш, ты здесь? — тишина — Даааш? — Да, я здесь. Задумалась просто, — опять замолчала, — ладно, я пойду, наверное. А ты давай, как ты сам выражаешься, не дури. Выходи из этого заточения, хватит там сидеть. Ну, или поешь хотя бы чего-нибудь, — секундное молчание и, — спокойной ночи, Паш. — Спокойной ночи, Даш, — и я слышу тихие удаляющиеся шаги. Ударяюсь затылком об дверь и подскакиваю на ноги, — всё, конечная, поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны. Надо срочно что-то решать!