Rose Tyler, I Love You

Бездна голубого, розового с золотым, легкая дымка, утренний прохладный воздух и аромат цветов в высокие окна… «Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур…» - Я вернулся! – он говорит не наугад, он точно знает, что тот Доктор был здесь, что он тоже спасал эту чудесную, веселую девочку из камина. И вот он стоит посреди залы, сплошь залитой золотистым светом, посреди залы, со стен которой приветливо кивают розовощекие пастушки (так похожие на нее) и шепчет еле слышно: «Я вернулся!» Только нет ни лошади, ни бокала бананового дайкири в руке, ни обезоруживающей, призывающей к веселью, улыбки на потемневшем лице. Неужели опять опоздал? Неужели и тут не успел? Неужели это измерение настолько беспощадно к нему? - Я вернулся! – как будто только трижды произнесенное, обладает силой вызвать ее. Торопливый стук каблучков, сбитое дыхание – она ведь несется к нему, как птица, расправив руки крыльями. - Мой печальный ангел! – и больше ни слова, только прижала к себе, перебирая волны волос, будто не веря, что вот он – тут. Волнуется, покраснела от волнения так, что это видно даже через слой пудры. Прикасается: то к щеке, то к губам, то к худой груди – только чтоб ощутить, что он здесь, снова. - Тебя не было слишком долго, мой ангел, - шепчет осипшим голосом, кашляет. Подносит кружевной платочек к бледным губам. - Что с тобой, Рене? – мгновенная тревога в глазах. - Это ты мне скажи, Доктор, - она игриво, через силу, улыбается и, подмигнув, закашливается опять. - Надо придумать тебе подходящее имя и титул, Джон, - расхаживая в пеньюаре, вдохновенно рассуждает Антуанетта. Первые солнечные лучи окутывают пурпурным ореолом ее фигурку, бокал в тонких пальцах, хитрую, почти заговорщическую улыбку. - Рене! - Да-да, и не спорь! А заодно историю… что-нибудь совершенно необыкновенное и загадочное, как ты сам! Если ты собираешься остаться, то это просто необходимо, друг мой! - Мне сейчас необходимо что-то совершенно другое, Рене… и ты знаешь, о чем я. - О! Ты, вне всякого сомнения, стал искушеннее с прошлого раза. А если, как ты утверждаешь, у тебя вчера это было в первый раз… ты далеко пойдешь! - Дело не в том, каким я был или каким я стал! Дело в том, что… - Ты стал другим. Кто-то или что-то так изменило моего ангела, что он превратился в птицу скорби. Твое лицо прежде сияло солнцем, только глаза были грустными, а теперь.… И эти вспышки гнева! Они пугают меня. - О, перестань! Нет никаких вспышек. Просто я не тот, кого ты ТАК ждала. В этом все дело. Вы похожи, о как же вы похожи, все до единой! - Ну, вот снова. Мы говорили о титуле и об имени,… а закончили чем? Он смотрит невидящими глазами сквозь нее и другое лицо с совершенно другой улыбкой встает перед его глазами. «Так просто больше не может продолжаться! Я здесь второй день без нее, а уже схожу с ума!» - Что гложет тебя, Джон? Я ведь не враг тебе. Черт с ней, с историей! Расскажи, что случилось. Что с тобой? «Рано или поздно я должен рассказать, рано или поздно… так почему же не сейчас?» - Я не Доктор. Не совсем Доктор. Технически я совсем не Доктор. И я не из этого мира. Знаешь что-нибудь о параллелях? - О параллелях? О параллельных прямых, которые не пересекаются? - Умница, маркиза! Умница! А теперь представь, что две прямых, две нити времени все же пересеклись под влиянием очень сильного желания двоих: земной влюбленной девочки и глупого, по уши втрескавшегося в нее Повелителя времени! - Это… можно осознать. Но, что значит «технически не доктор»? - У меня только одно сердце, Рене. Ты разве не заметила? - Мне было не до этого. Я была… так рада встрече и… Что за манера у тебя ставить меня своими вопросами в неловкое положение? - Прости, - в его голосе столько тоски. Тот, прежний, тоже все время произносил это слово с разной интонацией и в разные моменты, но всегда это было лишь отговоркой. У Джона эти слова звучат, как покаяние закоренелого грешника. - Тебе не за что просить прощения, - Антуанетта врет и, чтобы успокоить его, сопровождает спасительную ложь нежным объятием. Джона прорывает, он выкладывает ей все, без разбора, не задумываясь над тем, поймет ли она хотя бы половину из сказанных им слов. Он рассказывает о мета кризисе, о руке и о том, как прикосновение Донны помогло появиться ему – Джону Смиту – на свет. Он рассказывает о Роуз и своей не поддающейся логическому объяснению любви к ней. - Это как врожденный порок сердца. Я бы хотел избавиться от этого раз и навсегда, только не знаю, как жить без этого. Не умею жить… без нее, - признания вырываются со слезами, слова теряются и остаются только глухие всхлипы и неясное бормотание. Он цепляется за кружева ее пеньюара, он тянется к ее губам, в отчаянном желании. - Рене, - глухо шепчет он, - Рене, ты нужна мне. Секунда – и ловкие пальцы развязывают шелковые ленты, еще секунда – и он проводит кончиками ногтей по ее теплой мягкой коже. - Джон, - ну кто еще может так томно в то же время так невинно произносить его имя? «Любить Рене – словно окунуться в круговерть летящих по призыву весеннего ветра лепестков жасмина и сирени, сменяющих друг друга шелка и кружев, завораживающего блеска закатного солнца и освежающей прохлады родниковой воды. Тысячи радующих глаза мелочей – вот ее истинный потрет!» - Вы что-то пишете, граф? – короткий смешок над ухом, смешок, на который он не может не ответить. - Да, мадам. Отдаю дань великой эпохе, «золотому веку» - И дело спорится, не так ли? – насмешка слишком явная, и хоть Антуанетта и смягчает ее своей лучезарной улыбкой, Джон уже принял правила игры. - Не хочу хвастаться, но мне кажется, что я кое-чего достиг в искусстве написания мемуаров. Особенно мне нравится вот это мой оборот… да где же он? - О, мсье Сен-Жермен, не томите меня! Мне не терпится услышать,… что ты там копаешься, Джон? - Не смейся! Я работаю над образом. И потом – это ты заставила меня заниматься этой галиматьей. - Ну-ка, дай сюда. Да-да, последний лист. Жасмин и сирень? Вы делает успехи, граф Сен-Жермен. Как бы не был хорош солнечный весенний день и следующая за ним ночь, наполненная запахами цветов и раздающимися то из темного уголка сада, то из распахнутого настежь окна спальни томными вздохами и жаркими стонами, как бы не был прекрасен белый замок и его очаровательная хозяйка, единственное сердце Джона Смита время от времени дает скачок и с губ невольно срывается только одно: «Роуз». Даже, когда Рене рядом, даже, когда Рене очень близко, даже когда он в ней – в момент, когда он выгибается над ней и волны разрушающего оргазма, кажется, захлестывают, а наслаждение пробирается даже под хребет – он, словно молитву, произносит это имя. ____________________________________________________________________________________________ От автора: граф Сен-Жермен - легендарная личность 18 века. Мне показалось, что они чем-то схожи с Хэнди: оба таинственные личности, оба люди без прошлого и без имени. Ходила легенда, что граф - путешественник во времени. И Хэнди тоже! Поэтому в параллельной вселенной граф и Джон Смит стали с моей легкой руки одним лицом. Очень интересно о таинственном графе вот тут: http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-39386/