Rose Tyler, I Love You

От автора: психоз и несколько истерических персонажей на фоне Франции 18 века. - Тебе безумно идет черный бархат! И эти камни… как ты их назвал? - Гхм… стразы. - Да-да! Они сверкают, как настоящие бриллианты! Какой же ты красивый, Джон! Она восторженно рассматривает стоящего перед ней, худого, выглядящего еще более тонким в черном, мужчину. Его сюртук изысканного бархата сверкает не только стразами – сюда гармонично вписалось жемчужное шитье, ее подарок. «Он прекрасен! Прекрасен!» произносит она поминутно про себя. Слезы умиления уже готовы пролиться из ее ясных глаз. - Прекрасный Аполлон, позволь мне быть твоей скромной нимфой! - Рене, ты хочешь, чтоб я гонялся за тобой по парку? - О нет, я не буду настолько глупой, чтоб бежать от тебя, как эти дурочки. Я ведь знаю, что ждет нас, когда ты меня настигнешь! Легкая, едва заметная улыбка… Она прикрывает глаза, словно отдаваясь воспоминанию: вот он гладит ее по голове и почти что целомудренно целует в щеку, а уже через минуту в его глазах вспыхивает волчий огонь и он сражается со шнуровкой, рвет ткань платья в клочья. Сколько их таких – порванных его нетерпеливыми руками… - Я готов, мадам! – произносит Джон, оправляя манжеты. Он уже принял одну из тех «величавых поз, необходимых при дворе». Антуанетта муштровала его все утро и теперь с удовлетворением одобрительно качает головой, видя, что время не было потрачено зря. - Дай мне минуту, милый. Ума не приложу, как замаскировать этот синяк. Плечо открыто… может быть вуалью? - Попробуй! - И ты еще смеешься? Я же просила тебя не оставлять на моей коже этих… ммм - Засосов? - Да! И не смейся ты, Бога ради, дьявол! Он идет, аккуратно ступает по мраморным плитам пола и двери, позолоченные двери Версаля, открываются перед ним – одна за другой. Он, благодаря стараниям Рене – притча во языцех, человек-легенда. Поэтому и идти надо так, как учила Антуанетта: высоко и гордо держа голову, не спеша, приветливо отвечая на кивки придворных, и не замечая угодливо склонившихся лакеев. Посещение Лувра его предшественником, Доктором этого измерения, создало ему неплохой плацдарм. Тот успел засветиться сразу в нескольких годах века 18, его видели одни и те же люди в разные годы своей жизни, поэтому сейчас он, молодой, не тронутый старостью ни на грамм, вызывал восхищение. И те, кто видел его лет двадцать назад, не смогли сейчас скрыть удивления. Джон знает точно – скоро по Парижу, да и по всей Франции поползут слухи о победившем время графе Сен-Жермене. Его будут именовать и колдуном, и магом, и авантюристом, но тайна графа не будет раскрыта никогда. «И это все я!», улыбаясь дамам, думает Джон, и идет еще увереннее. Уроки с Антуанеттой, а после них еще несколько часов кривляния перед зеркалом и он – один из самых грациозных и изящных среди находящихся здесь вельмож. И вот сейчас, в нескольких секундах от представления королю, Джон ощущает предельную потребность в восхищении, одобрении, симпатии и так сильно глушимую им в последнее время жажду впечатлений. - О, моя голова! Вот вам и прелести человеческого бытия… Рене, шампанского вчера… - Было слишком много, ты хотел сказать, мой друг? - Да-да. И потом этот коктейль! До вчерашнего вечера я любил бананы! Откуда они там взялись? - Кажется, ты отправился за ними… на Тардис. Ты говорил, что в Лондоне есть прекрасные бананы, даже называл адрес. И упоминал семейство Тайлеров. «Они с удовольствием поделятся со старым другом парой-тройкой бананов!» - Серьезно? - Это твои слова… Джон, зачем ты остаешься здесь, если так нечеловечески грустишь по Роуз? Я же вижу: ты тоскуешь по ней, с каждым днем все сильнее. И эта тоска губит тебя! Несколько дней спустя… небо заволокло, дождь не срывается – выводит из себя ожиданием. Тяжелые свинцовые тучи, как отметка того, что что-то случится именно здесь, зависли над белым замком. - Рене, с тобой что-то не так. Что? - Это ты мне скажи, Доктор, - она улыбается, слабо, резкий кашель рвет грудь и на кружевном платке остаются две ярких капельки крови. - Я серьезно… - И я. Серьезна как никогда. Скажи мне: я умру, не дожив до старости? О, ты ведь знаешь! Спаси меня от неведения, от сумасшествия, Доктор! Скажи мне: это только глупая выдумка или все-таки жестокая правда. Когда я умру, Доктор? - Сколько тебе сейчас? - Ты же знаешь, жестокосердный! Мне сорок… - У тебя еще три года. В той моей вселенной ты умерла в сорок три… - Джон… - Я буду с тобой, Рене. Что бы тебя ни ожидало здесь, я буду с тобой! Обещаю. - Тардис ждет, миледи! - Что на этот раз, мсье? - Зови меня лорд Джон Уэлдон – нас ждет Англия! - Лорд, вы, конечно же, не могли не ввязаться в эту дуэль? - Но вас оскорбили, миледи! Оскорбили жестоко и незаслуженно. Я не мог пройти мимо, Рене! - Может это и пугает ее, Джон? Твоя дикость и необузданный нрав. - Кого, моя радость? - Роуз… Ты опять разговаривал во сне. И ты звал ее, опять. Ты отчаянно пытался доказать ей, что лучше его. Но дело не в нем и не в ней. Ты никогда не задумывался, что должен впустить ее? Сдаться, сбросить весь свой апломб и самоуверенность, и просто открыть ей двери? - Давай не будем об этом, Рене. Просто не будем. Лучше перевяжи мне руку – кровь еще сочиться. Из-за бесконечных дуэлей, а еще скорее из-за нескольких банковских махинаций они вынуждены покидать Лондон – быстро, едва успев собрать вещи. Потому что за ними погоня. - Это твоя стихия, да? Бесконечная беготня. - Никто еще не жаловался. Кроме того, как Доктор, я рекомендую вам, мадам, быстрый бег. Он укрепляет здоровье! Непрекращающийся бег… Он решил, что таким странным образом вытеснит мысли о неизбежном конце из ее головы. Они бежали, нигде не могли осесть. Как только жизнь начинала входить в русло, как только появлялись хоть малейшие намеки на быт – он срывался. Производил махинации с золотом и драгоценными камнями, ввязывался в дуэли и склоки. В Испании он чуть было не провернул революцию, в Германии – гражданскую войну, в Италии паписты гнались за ним по пятам за оскорбление Папы. «Что такого? Я просто сказал, что он слишком стар для управления такой оравой людей!» - Мы сменили несколько эпох, четыре страны, разных и культурой и людьми. Ты показал мне Германию 15 века, Рим и Венецию века 14, Англию 17 века… Не пора ли остановиться, Джон? Я устала… - Как ты не понимаешь? Я никогда не видел всего этого! Знал, но не видел воочию! А времени у меня ничтожно мало,… потому что нет тринадцати жизней. Есть только одна – человеческая! - У меня тоже, Джон… у меня тоже. Можно мне в это раз не сопровождать тебя? - Как? - Очень просто. Разреши мне ждать тебя дома - совсем, как Пенелопа ждала своего Одиссея. - Хорошо… как скажешь. И вот он снова в Тардис, теперь один. Но эта не разговаривает с ним, как та, не убаюкивает его по ночам золотистым мерцанием, не напевает на ухо знакомые мелодии. Она просто работает – без сбоев и вечной тряски, доставляет только туда, куда намечено, четко по установленным координатам, не принимает сообщений о бедствиях или просьб о помощи. Вся она – один большой слаженный механизм, ничего более… «идеальная тюрьма, для такого психа, как я», ухмыляется Джон Смит и дергает рычаг. По курсу – ему наплевать что. Он возвращается в Париж 15 апреля. Хлещет дождь. Насквозь промокший королевский посланник ожидает его у ворот. - Мсье, она ждала вас, даже когда поняла, что времени у нее совсем мало! Она сопровождала его величество в одной из поездок в Булонь, но по дороге упала в обморок. О, мсье, сразу стало понятно, что конец близок. Ее отвезли в Версаль – король дал свое высочайшее распоряжение… Джон не человек сейчас – каменное изваяние, вся боль, весь страх только во взгляде, а с губ резкое, злое: - Да что с ней, дурак? - Мсье, а ведь никто не имеет права умирать в Версале, кроме короля, а он… - Ближе к делу, идиот! Она умерла, да? Умерла? - Да, ваша светлость. - Какую отвратительную погоду вы выбрали для последней прогулки, мадам, - произносит Джон и нервно сглатывает комок, подступивший к горлу. Он понимает – стоит дать слабину и комок превратится в нескончаемый поток слез. Но так нельзя – ей бы не понравилось, Жанна бы не одобрила его слез в Версале «самом веселом дворце вселенной!». Поэтому он мрачно смотрит в окно и не замечает утирающего слезы Людовика. - Мсье граф, - дрожащим голосом произносит монарх, - Она оставила вам это. Тонкий аромат духов, исходящий от розовой в золотых лилиях бумаги, мгновенно напоминает Джону о ней, Жанне-Антуанетт Пуассон, маркизе де Помпадур, Рене. - Да, спасибо ваше величество, - Джон Смит грациозно кланяется монарху и берет конверт. Уже на выходе он слышит, как король произносит при подошедших к нему придворных: «Какую отвратительную погоду вы выбрали…». Последний повелитель времени злобно ухмыляется и выходит. В этом времени ему больше нет места. Письмо Рене. «Милый Джон, граф Сен-Жермен, маркиз ди Монферра, кавалер фон Шеннинг. Каждое твое имя, как и каждый миллиметр твоего прекрасного тела, я бы покрыла поцелуями, если бы ты был сейчас рядом. Мысль о том, что ты вернешься, согревает мои дни. За окном март и солнце блещет все ярче и ярче, но на душе моей неспокойно. Мне хуже, Джон, а на меня смотрят, как на плакальщицу и притворщицу, которая не вполне в своем уме. Вокруг меня пляшет, словно вокруг какого-то пугала, десяток докторов, но среди них, увы, нет единственного Доктора. Где ты сейчас? Наблюдаешь ли ты за постройкой пирамид или участвуешь в диспуте с Платоном? Или ты принимаешь участие в экспедиции Колумба? А может ты все-таки вернулся в Лондон? На это я надеюсь больше всего! Если так, то это письмо ты найдешь в архиве потомков месье Лесаржа, моего дворецкого и поверенного. Его сохранят для тебя по приказу его величества, и оно дойдет до тебя, я уверенна! Не забывай про открытую дверь, Джон и храни свою любовь к той единственной, чье имя так часто слетало с твоих тонких губ… Как мучительно не видеть их, не целовать – я кажется, все оставшееся время свое жизни отдала бы за то, чтоб еще раз прикоснуться к ним! PS: Не вини себя ни в чем, любимый! То время, что я провела с тобой, было самым лучшим в моей жизни. Благодаря тебе я многое увидела и многое узнала, познала настоящую любовь и страсть. Люблю тебя до последнего вздоха, твоя Рене»