туда, где она ждет

— Скажи. Скажи, как будто это правда. — Я… Я люблю тебя. Я тебя люблю. Молли? Молли, пожалуйста… — Я люблю тебя.

***

Наверное, люди слишком глупы, чтобы наделять магией обычное число — число три. И, Шерлок уверен, в любой другой ситуации он бы в очередной раз посмеялся над этой дурацкой традицией — бросать попытки чего бы то ни было — после магического третьего раза. Но недавние события показали, что он всего лишь человек, а значит, ничто человеческое ему не чуждо. В том числе и глупая вера в магию числа три. Три. Что в нем такого? Ровным счетом ничего. Три — ровно столько дней ему нужно, чтобы привести мысли в порядок. Три — ровно столько ночей он обивает порог дома, где в зашторенных окнах горит свет. Три — ровно столько слов он сказал тем самым днем той самой женщине в надежде спасти ее от смерти. А по итогу умер сам — вырвал собственное сердце и положил на серебряный поднос для всеобщего обозрения. Оно все еще там, отбивающее последний свой предсмертный стук, сморщенное, в луже багровой крови. Магия магией, думает Шерлок, но четвертая ночь дается ему непостижимо трудно. Хочется курить — кончики пальцев неприятно покалывает от желания ощутить в руке тлеющую сигарету, а легкие вот-вот разорвутся от переизбытка кислорода. Может быть, он был бы даже не против чего по крепче, но все это — непозволительная роскошь. Ведь он обещал. Обещал ей, что сдержится. У нее тогда темные глаза были подернуты поволокой подступающих слез, а голос его резал без ножа. Но она все же добилась своего: слова обета слетели с его сухих потрескавшихся губ, и на секунду, всего одну, не более, он увидел, насколько важным для нее был этот момент. Как будто она была уверена в нем. Как будто полностью ему доверяла. Может, тогда он впервые осознал: если нужно, он готов отдавать ей свою жизнь снова и снова, потому что только она способна ее сохранить. Это было внезапным откровением для него тогда. Но, все же, это было правдой. Шерлок действительно не знает, как так вышло. Он ведь старался как мог, скрывал ее там, где никто не в силах был отыскать. Она была его тайной у всех на виду. Загадкой, над которой никто бы не стал ломать голову. Секретом, о существовании которого никто бы и не задумался. Все же он отыграл часть партии прекрасно (для неподготовленного ума), сделал все по высшему классу: вбил в голову Джону и остальным, что самое большое его увлечение — Эта Женщина — никогда не покинет Чертог его разума, что ему, Шерлоку Холмсу, другие чувства в принципе не светят, что на всю жизнь он обрек себя одиночеством и совершенно этим удовлетворен. Как хорошо у него получалось держать все под контролем: никто и не заметил, что самый большой секрет он поместил прямо у всех под носом. Молли Хупер с ее темными волосами, что отливают медью, с глубокими карими глазами, в которых застыла немая готовность быть ему полезной, просто нужной, с тихим, не тревожащим слух резкими звуками голосом — маленькая женщина, о роли которой в жизни великого детектива мало кто задумывался (если задумывался вообще). Это была лучшая из разыгранных им партий — он почти победил, готовый упиваться своим успехом (неужели!), когда на горизонте появилась Эвр — и мир понесся вниз со стремительностью сносящего всех и вся на своем пути восточного ветра. Кто бы мог подумать, что сестре хватит всего двух минут — двух чертовых не просчитанных им минут! — чтобы увидеть то, к чему остальные были так слепы. Она узрела брешь в его броне и ударила точно в цель: не заставила вначале избавиться от Джона или выстрелить Майкрофту в сердце, нет. Эвр сплела свои игры куда более сложно и изощренно: она вынудила его открыться, показать миру свое истинное лицо, развести голыми руками ребра и выставить на всеобщее обозрение единственный скрытый от посторонних глаз орган — его чертово бьющееся сердце. Сейчас Шерлок думает, что он должен был догадаться. Должен был понять, что Молли ничего не угрожает, что все это — лишь уловка, чтобы поймать его в клетку из собственных чувств. Но тогда, глядя на таймер, неумолимо сыплющий секундами в бесконечность, он не мог думать ни о чем другом, кроме одной картины в своей голове: пепелища на месте, где не так давно отыскал самое важное для себя. Ему кажется, нет в мире таких слов, которые смогут вернуть ему его самую большую тайну. Нет таких комбинаций и ходов, что помогут решить эту невыполнимую задачу, наверное, самую сложную в его жизни. Он бродит по ночному Лондону четвертую ночь подряд, то и дело останавливаясь перед ее домом, но так и не решаясь войти. Не может преодолеть пять чертовых ступенек и нажать на дверной звонок. Не может стоять у двери ее квартиры и ждать, откроет она или нет. И все потому, что он боится. Так чертовски сильно, так по-детски искренне боится того, что она может не сделать: не открыть, не впустить, не произнести ни слова. И тогда, Шерлок уверен, смысла больше ни в чем не будет. Он мог бы уйти сейчас, шагать куда угодно, глядя только вперед, не думая ни о своем направлении, ни о конечной цели, но какой в этом толк, если раз за разом он возвращается к этому дому — туда, где она ждет. Он думает, что не готов разрывать дурацкую цепь четвертой ночи, но тем не менее зачем-то садится на ступени перед входом и смотрит в темноту не освещенных фонарями улиц. Наверное, просто пришло время. Молли появляется через пару минут. Толкает дверь плечом, чуть ежится от свежего ночного ветра и делает несколько шагов вперед, опускаясь на холодные ступени рядом с ним. На ней тонкая куртка поверх пижамы, а босые ноги в расшнурованных ботинках выглядят совсем по-детски. Шерлок не поворачивает головы, телом ощущая ее присутствие, всю ее. Она тихо вздыхает, плотнее запахивая полы куртки на талии, но тем не менее не застегивая ее, и затихает, глядя куда-то вперед. Они сидят так долгие десять минут, и тишина окутывает подобно густому савану, который не хочется поднимать. Просто потому что боишься — что дальше. Шерлока от нее отделяет лишь одно: он знает простую, прописную истину, в которую она наверняка тогда не поверила. И легкое жжение на кончике языка подтверждает его догадку: так станет намного легче. Воздух вокруг них собрался чертовски холодный, и пар от его слов растворяется легким облачком в считанные доли секунды, пока он произносит: — Я люблю тебя. Молли молчит. Он видит, как ее тонкие пальцы чуть сильнее сжимают края куртки, когда она опускает голову. Распущенные темные волосы отливают медью в блеклом свете единственной лампы у козырька передней. Ее дыхание сбивается, когда она, чуть помедлив, шепчет: — Знаю. Шерлок вдыхает холодный ночной воздух и с облегчением чувствует, как волна жара обдает слипшиеся легкие, заставляя их вновь наполниться кислородом. Он опускает голову на руки и закрывает глаза, позволяя себе быть таким — быть слабым — рядом с ней. Какой смысл притворствовать, если она единственный человек, видящий его насквозь, и после всего, что открывается ее взору, все еще любящий его. Он чувствует, как тонкие пальчики касаются его затылка, и от легких прикосновений по коже расходится теплый импульс, будто она только что вдохнула в него жизнь. Шерлок поднимает голову и встречается с ней взглядом. Маленькая женщина, Молли Хупер, смотрит на него глубокими темными глазами, и вот он, Шерлок Холмс, признает свое самое унизительное поражение и свою самую большую победу. Это все она. С самого начала и до самого конца. Всего три слова. Это все она. Его тайна у всех на виду. Молли чуть улыбается краешком губ и повторяет куда тише, опаляя своим теплым дыханием с запахом мятной пасты его щеку: — Знаю, Шерлок. Я давно знаю. Где-то на самой поверхности мелькает и замирает мысль: ирония в том, что он никогда не вступал в битву за ее сердце — оно и так всегда принадлежало ему. Она же так долго жила и не подозревая, что держит в руках его. Шерлок прислоняется щекой к ее горячей ладони и впервые за долгое время ощущает себя на своем месте. Мир вокруг останавливается, позволяя ему вдоволь пропитаться, наполниться этим чувством. Вселенная Шерлока Холмса возвращается на круги своя, теперь уже вполне открыто вращаясь вокруг маленькой женщины — Молли Хупер. Скрывать это больше не имеет смысла.