Insatiable.

We practice love between these sheets The candy sweetness scent of you It bathes my skin I'm stained by you And all I have to do is hold you There's a racing in my heart I am barely touching you Turn the lights down low Take it off, Let me show My love for you Insatiable Turn me on, Never stop Wanna taste every drop My love for you Insatiable

Чимин старается держать глаза максимально открытыми, пытается вникать в разговор… Хотя о чем это он? Лидер отрабатывает за всех семерых, пока шестеро пытаются хотя бы не захрапеть... Чимин старается отвлекаться – щипает себя за бедро, кусает язык, трет уши и... нифига не помогает, только уши краснеют и место щипка наливается синяком. Пришедшая в голову мысль, как стопроцентно отвлечь себя ото сна, не дает покоя. Чимин сдерживает хитрую усмешку и немного наклоняется к притихшему хёну: – Хён-ааа, я хочу тебя. Чимин гладит по спине Юнги, а в перерыве между кадрами жарким шепотом обещает, что скоро они останутся где-нибудь наедине и хён сможет с ним делать всё, что захочет. Погладив поясницу, он, не разлепляя губ, чтобы не палиться, выдыхает: «Все что захочешь... как прошлой ночью...» И у Юнги такой взгляд маслянистый, улыбка довольная, мол, ну конечно, всё что захочу, а сам коленку чужую гладит и сжимает. У Чимина уши от такого закладывает, в горле сушит и вообще: а можно мы уже все? Юнги немного садист, он такой: ну ты что, не потерпишь совсем, а? И от колена выше рукой скользит, а потом убирает её. Чимину щеки горячим обдает, как тогда – при появлении Юнджи с убийственно-насмешливым взглядом и привычным бичфейсом Юнги. Он незаметно тянет волосы на его затылке, чиркает подушечками пальцев за ухом и думает, что не потерпит вот совсем и кое-кто точно огребет. Юнги знает каждую реакцию Чимина. И только не шипит тихо от чужих пальцев. Он рукой за бёдра обнимает мелкого так, чтобы никто не видел. И обжигает коротким шлепком, который тонет в гуле чужих голосов и щелчках фотокамер. Поворачивает немного голову, со стороны кажется, чтобы просто улыбнуться, а сам тянет: – То есть прошлой ночи тебе было недостаточно, чтобы немного потерпеть? Хочешь прямо тут? – Прямо тут не хочу, – не глядя на Юнги, цедит Чимин сквозь улыбку на камеру, – но через две двери от этой комнаты я видел уютную кладовку. Чимин заранее понимает всю невозможность – слишком много народу, и в той каморке трахаться могут только гимнасты, а гибкости Юнги может позавидовать разве что камень, но помечтать очень хочется. Особенно когда колено упирается в поясницу хёна, и она такая горячая, что легко представляется, насколько ее обладатель заведен. Юнги мог бы прочитать все мысли Чимина по лицу, но он слишком увлечен тем, что пытается не прижаться поцелуем к чужой шее. – Тогда, может быть, ты не будешь меня провоцировать? – он щиплет бедро младшего и жарко выдыхает куда-то в район ключиц. Они все еще позируют на камеру, но Юнги не против кладовки. Даже если это на уровне мечтаний. – Или ты все же хочешь устроить каминг-аут? Юнги ухмыляется, потому что знает – они оба на это не пойдут. А вот мотать подобным нервы – почти святое. У Чимина щекочет под ребрами, от непривычно горячих рук (эй, это Чимин всегда горячий!) кожа плавится, будто Юнги по голому ведет. Он косится на болтающего Намджуна, скашивает глаза по сторонам на остальных, а следом склоняется и цапает зубами хрящик пирсингованного уха. Потом победно выпрямляется, елозит нетерпеливо на стуле и вообще горд собой и Юнги хочется по-страшному. Юнги все же шипит и Чимина руками дергает так, что младший в итоге между его ног находится. Бедра сжимает, а потом ладонями скользит ниже. Одной рукой между ног, на внутреннюю сторону бедра, сжимает с силой и смеется тихо. – Ты доиграешься. Улыбайся на камеру, маленький... – Вы палитесь, – через плечо говорит Сокджин, когда чиминова коленка случайно втыкается ему в ногу. Чимин прикрывается рукой, мямлит в его сторону простихён и лбом падает в затылок Юнги, жалобно проскулив ему: – Хён, я сейчас... Он, конечно, не сейчас, но ощущение такое, что да. Эмоции от опасности спалиться к хренам становятся объемными, будто в три дэ. Юнги глаза закатывает: – Завидуй молча, – ворчит и хмыкает, руки от Чимина убирает. У него внутри у самого все дрожит и горит. Он на Чимина больше не смотрит. И делает вид, что ничего не было. Только от слов донсэна у него есть желание пойти в ту кладовку. – Если встанешь вперед, – почти неслышно говорит он, – я могу что-то придумать. Мозг Чимина в присутствии Юнги обычно по большей части транслирует неконтролируемый фанбоинг с элементами порно, а уж когда тот откровенно предлагает уединиться (это Юнги-то!), то тогда у Чимина короткое замыкание по нервным окончаниям. Но он собирает остатки разума и оглядывает горящим взглядом вокруг себя. Придумать получается до смешного просто: бутылка, что стоит в ногах, берется в дрожащие пальцы словно сокровище, а вода, льющаяся из горла, заливает футболку, штаны и немного Сокджина. «Ледяная вода, господибоже», – думает Чимин. – Ледяная вода, еб вашу мать! – орет Сокджин. В комнате хаос, но Чимин улыбается и, склонившись, пятится из комнаты. Mission complete. Юнги всегда восхищался сообразительностью Чимина. Не показывал, конечно, но восхищался. И сейчас едва не хлопает в ладоши, как он повернул лишь бы остаться с ним наедине. Юнги поднимается совершенно спокойно под ор Сокджина, направляется следом за Чимином и выдергивает его в коридор, хлопая дверью. – Где, говоришь, та кладовка? – шепчет Юнги в чужое ухо, пользуясь тем, что вокруг никого, и в отместку легко прикусывает шею. Чимин в долгу не остается и за укус мстит, прижимаясь промокшей насквозь футболкой. Ухмыляется, цепляясь пальцами за шлевку его джинсов, и тянет вслед за собой, отъезжающим сознанием пытаясь припомнить, где же он видел ту самую кладовку. Он надеется, что память не подведет и они не влетят, целующиеся и кусающиеся, куда-нибудь прямо в толпу ничего не подозревающих людей. Юнги послушно тянется следом и хочет очень Чимина за бедра подхватить, вжать покрепче в стену и облапать хорошенько. Но терпит, пока они у нужной двери не оказываются. И вот тогда Юнги прижимает и подхватывает, в дверь вжимая и вваливаясь с ним в кладовку. Губами тут же врезаясь в чужие губы, жарко шепчет: – Ну что, обойдемся поцелуями? – улыбается с издевкой легкой. – Сам завел, сам исправляй, – стонет Чимин ему в губы. – Петтинг, на меньшее просто не согласен. В кладовке, как он и предполагал, жутко неудобно; в зад упирается что-то, и это, увы, не Юнги, в плечо впивается еще кусок чего-то, а над головой внезапно раздается раскатистое эхо сокджиновой ругани. – Что за..? – слышится хрип Юнги над ухом. – Вентиляция, блин, – стонет Чимин тихо. В цепочке Чимин-секс-Юнги «тихо» невстраеваемая функция. Чимин не любит «тихо». Чимин «тихо» ненавидит. Юнги охуевать перестает, Чимина за задницу сжимает и усмехается довольно, потому что знает, Чимину придется затыкать себе рот, лишь бы не сорваться на крики и стоны. Чимин громкий. Юнги это нравится. Юнги готов только на его голос дрочить, но сейчас есть что-то получше. Он Чимина спиной к себе разворачивает и пахом прижимается к его ягодицам. Кусает в плечо и шлепает ладонью по бедру. – Наслаждайся, – хрипло выдыхает на ухо. – Мы сошли с ума, да? – нервно, на выдохе, интересуется Чимин. Он едва на пол не валится, потому что единственное, что его удерживает – прижимающийся сзади Юнги. Юнги ответа не знает. Потому что это и нормально и ненормально одновременно. Он только кусает Чимина за холку и почти рычит. У Чимина голова горячая, в груди все полыхает, даже в глазных яблоках стучит горячим. Ему хочется всего и сразу: хочется много и долго, по-настоящему хочется, с криками, но все свои «хочу» приходится отложить до лучших времен, вцепиться зубами в сжатый кулак и податься назад. Одной рукой пытаться расстегнуть ширинку Юнги то еще испытание, но другая ладонь глушит банальный скулеж. – Сейчас бы все отдал за кровать где-нибудь на необитаемом, – мычит он, помогая стаскивать джинсы. Юнги тянет вперёд одну руку, раскидывая в стороны всё мешающее, и в стену вжимает нормально, чтобы младшему не прилетело шваброй какой. А потом перехватывает его руку. – Я бы тоже, но у нас есть стена тут. И куча народу. Чимин-и, – имя он хрипло выдыхает на ухо и хватается пальцами за ширинку на чужих джинсах. Дёргает резко, чуть не вырывая с мясом. – Давай я. Оставь самодеятельность до дома. И руку в бельё запускает сжимая сразу у основания. Жарко выдыхает и прижимается ближе. Он бы и хотел, чтобы всё было долго и взаимно, но сейчас можно лишь быстро. Юнги еще только делает пару пробных, а Чимин уже готов. В животе все скручивает и тянет – они изводили друг друга слишком долго. Чтобы дать себе небольшую передышку – буквально пару секунд, он лихорадочно выдыхает: подожди-подожди, а потом вскинув бровь на недоуменный, но поплывший взгляд, он улыбается дофига развратно и облизывает свою ладонь от запястья до кончиков пальцев. Это ему сейчас показалось или хён только что заскулил? Юнги пора давно привыкнуть, что Чимин прост настолько же, насколько прост учебник по ядерной физике с кучей формул. И сдержать позорно сорвавшийся с губ скулёж при виде такой картины, как облизывающий свою ладонь Чимин – не выходит. Юнги головой трясёт и хрипло интересуется: – Какого же чёрта ты сейчас задумал, Пак Чимин? Руками он младшего стискивает и сам к нему жмётся, потому что ему надо ближе и теснее. А потом чужие пальцы обхватывает губами и пьяно совершенно смотрит в чужие глаза. Чимин заворожено следит, как Юнги делает его пальцам то, чего он хотел бы в более южной части. Тот так виртуозно пользуется своим языком, Чимин может на библии поклясться – строчки о Гонконге не лгут. Правда, сейчас его мысли немного не об этом... были... Он осоловело хлопает ресницами, прикипев взглядом к растянутому рту. – Я... это... вместе хотел... отдай пальцы... господи, Юнги-и, – он взвывает, потому что рот особенно плотно сжимается, а потом с бесстыдно пошлым чмоком выпускает из своего плена. Ноги все-таки подкашиваются, но сзади крепкая стена, а спереди перевозбужденный и взмокший Юнги. Чимин больше не медлит, целует глубоко и толкается бедрами, обхватывая себя и Юнги мокрой ладонью. Его перетряхивает синхронно с хёном, а стонать в поцелуй оказывается так жарко и хорошо. – Можно просто Юнги, мелкий, – с насмешкой шепчет он, когда тот тянет это «господи» так сладко и высоко. Пальцы приходится отпустить. И потом постараться не застонать в голос, потому что его мелкий охуел так толкаться навстречу и сжимать их. Юнги потянулся вперед, кусая чужие губы и целуя следом, двигая бедра во влажный кулак Чимина и стоны его проглатывая вместе со своими. Руками он сжимает чужую задницу, вжимая Чимина спиной в стену не рассчитывая силы. Чимин мало осознает, что там шепчет Юнги, потому что его действия намного громче, чем слова. У Чимина губы ноют от глубоких поцелуев, рука немеет от лихорадочно-быстрых движений, а в голове разрастается вакуум, грозящий взорваться сверхновой и поглотить всё вокруг. Всё вокруг Чимину не нужно, а вот разыскивать свой оргазм где-то там на глубине сверкающих глаз – очень даже. У Юнги зрачки нереально огромные, чёрные, затягивающие – у Чимина от них в солнечном сплетении дергает, словно он с обрыва бросается. Подступающая разрядка пережимает горло, прерывистый выдох скользит с губ дробью. Ему хочется чтобы вместе, ему хочется в голос. Чимин срывается, поясницу простреливает остро, он успевает лихорадочно прошептать в открытые губы: – Я сейчас... я... вот черт, Юнги... поцелуй меня... пожалуйста... Чимин очень жадный. Иногда Юнги кажется, что даже больше, чем он сам. Чимин в его руках плавится и от собственной руки, и от их близости тихо с ума сходит. Он шепчет сорванно и Юнги слушается, целует жадно и снова с напором, чувствуя чужую дрожь. Сжимает крепче. Ему самому ещё немного надо, и потому он резко и порывисто дёргает бёдрами, трением доводя себя до белых пятен перед глазами. Он чужие губы прикусывает даже, зализывает и дрожит, освобождаясь и хрипло выдыхая в припухшие губы Чимина, ладонями по спине оглаживая. – А теперь ты меня, – низко и сипло требует, отстранившись всего на пару сантиметров. Чимин задыхается, не успевая перевести дыхание, но так рьяно кидается поцеловать, что едва не валит не пришедшего в себя Юнги. Тот разомлевший абсолютно, горячий, взмокший и так одуряюще пахнет, что Чимин боится завестись по новой. Он влажно отлепляется от его губ, прижимаясь к мокрому лбу своим. Они дышат одинаково тяжело, и Чимин на сильном эмоциональном взрыве внезапно озаряется широченной улыбкой. Сначала улыбается, а потом хихикает – нервно так, на выдохе. Он видит недоуменный взгляд напротив, но лишь жмет плечами и мотает головой, потому что на адекватное объяснение у него нет сил. – Эмоций... много... прости... – сквозь смех булькает он, подается чуть вперед и мягко тычется носом в худую щеку. Ему после оргазма всегда нужны эти мгновения в тишине, когда он еще мягкий, чувствительный, а самое главное влюбленный по самые уши. – Давай еще чуть-чуть постоим вот так, м? Юнги соврет, если скажет, что ему оно не надо. Надо, так же как Чимину. Не привык просто мягкость свою показывать. Считает, что и так слишком часто. Он не отвечает, просто ладонью на чужой затылок ложится, притискивает ближе и в стену чуть сильнее вжимает, а потом очень хитро улыбается. Руку чужую, ласкавшую их, тянет вверх, губами прижимается и вылизывает так неторопливо. Он знает, Чимин к такому, наверное, никогда не привыкнет, потому что Юнги вообще жопа редкостная в этом плане. Он в таких случаях больше получает, чем отдаёт. Но иногда хочется показать – ему это тоже приятно и важно. Юнги шепчет какую-то нежную глупость в самое ухо младшего и кусается почти больно в шею. Чимин, от неожиданности и резкой боли, дергается назад, шмякаясь затылком о стену, и выдает пару нецензурных конструкций, от которых в глазах Юнги проблескивает уважительное одобрение, мгновенно стирающееся хитрым прищуром. Чимину хочется построить из себя обиженную и опороченную невинность, но влажный след на ладони почему-то стирает все недовольство. В голове крутится неясное о том, что это Юнги все по-кошачьи вылизал – младший с трудом удерживается от фантазий на тему треугольных пушистых ушек. – Если останется след, – наигранно суровым голосом шипит он, для верности ткнув пальцем в грудь, – я Чонгуку расскажу, кто на прошлой неделе ему все сейвы снес. Юнги строит абсолютно невинное лицо. Какое видят только фанатки на фансайнах. Не хватает только сердечки в толпу пускать. Но толпы нет, есть только Чимин. И Юнги ухмыляется, выпуская его из объятий. – Какая жалость, что тебе тогда придётся воздержанием страдать. Ему, конечно, тоже, но это уже другой разговор. Юнги вроде безразлично находит какую-то тряпку и вытирает их обоих. Застёгивает ширинку. – А след тебе пойдёт. Скажешь... что тебя комарик укусил, – фыркает нахально и отходит совсем. Но не оставляет Чимина одного. Внимательно поглядывает только. Потому что любит дурную мелочь свою. Словами, через рот, правда, говорить об этом не умеет особо. – На эту фигню, третий раз за месяц, не поведется даже Тэхён, – фырчит Чимин, закатывая глаза. Он поправляет одежду, старательно ликвидируя все, из-за чего они могут спалиться... Они все равно спалятся, конечно, но только перед своими, а чужих они в свой мир не пустят. Причем, если нужно, на защиту встанут все семеро. Юнги стоит возле дверей, уже заметно собравшийся, прислушивающийся. Чимин подходит ближе, напоследок ведет ладонью по его спине, робко касается ладони, почти невинно, будто не он только что стонал ему в рот. – Ну что, идем? Внутри него умиротворенное тепло, а демоны, пробуждающиеся только из-за Юнги, сонно мурчат, свернувшись теплыми комочками. – Ах, для тебя это фигня, – Юнги, конечно, больше ворчит. Он и сам сомневается, что сможет устроить воздержание им обоим. Но промолчать просто не смог бы. Потому только складывает выражение лица в стиле: «я запомнил, мелочь, твоё неуважение», а на лёгкий поцелуй отвечает. Верить, конечно, этому невинному засранцу никто не собирается. Чимин вечно ломает всё спокойствие, которым окружает себя Юнги. – Идём. Юнги коротко сжимает пальцы, думая о том, что скоро они поедут домой. И там он Чимину сможет устроить совершенно другое развлечение. Чимин замечает этот мстительный взгляд и с трудом сдерживает улыбку; изобретательность Юнги в случае мести всегда выливается их обоюдным удовольствием, физическим или моральным. Его месть больше предварительные ласки, чем что-то, чего стоит опасаться. Чимин знает, что давить на хёна или, упаси боже, угрожать хёну нельзя – будет только хуже, а еще он знает пару занятных способов, которые помогают добиться от него всего, чего так сильно хочется. Никто из группы, Юнги в том числе, даже не подозревает об этом, а Чимин держит свою маленькую тайну в большом секрете и пользуется ею не пересекая границ. Он глубоко вздыхает напоследок и открывает дверь, высовывая голову наружу. – Когда-нибудь я сниму вас на долбаную камеру и выложу все в твиттер, – с каменным выражением лица сообщает Намджун, подпирающий стену возле кладовки. – Даже название придумал: «сахар в булочку», круто, скажи? Чимин нервно хохочет, выбираясь полностью и вытягивая за собой Юнги. Ему неловко жесть как, но он тянет улыбку, надеясь, что она сработает против гнева лидера. Не срабатывает, Намджун, кажется, заводится еще больше: – Вы задрали вот так вот с интервью сваливать! Чимин призывно и с надеждой смотрит на Юнги – разъяренные монстры это по его части. Юнги на появление Намджуна реагирует философски. Ну как бы лидер и вдруг не явился бы с очередным чтением морали. Юнги только фыркает. – Уйми свой гнев, – отмахивается он. – Тебе никто в упрек не ставит, когда ты, фетишист конченный, Сокджина с фотосессии утаскиваешь. Рискни здоровьем и тогда под твоим появится видео «монстр в розовом»... или лучше «красавица и чудовище»? Как тебе больше нравится? Юнги не злится, но не показать зубы не может, ладонью погладив спину Чимина, так и не посмотрев на младшего. – Мы закончили здесь? – спрашивает Намджуна. И Чимина мягко оглаживает по ягодице, чтобы лидер не увидел. И нагло усмехается возмущенному мелкому. Когда Джун, не глядя, бурчит: «в машину», Чимин вздыхает с облегчением и, толкнув залипшего на его заднице Юнги, несется вслед за лидером. Чем ближе они подходят, тем явственнее слышится какой-то спор, в котором, судя по голосам, участвуют все. – Гук, Гук! Я придумал! «Кролик в Гуччи»!.. Что, не нравится? Ну, пусть будет «нагибатор в Гуччи»! Или... – А Гуччи обязательное условие? – доносится до Чимина недовольно-язвительный голос Чонгука. – А я придумал для Хосок-хёна! – радостно кричит Тэхён, перепрыгивая на других. – Только попробуй ляпнуть что-нибудь про лошадей, и я тебе ушатаю, – угрожающе-тихо говорит Хосок, не отрывая взгляда от своего телефона. – Мне кажется или они реально придумывают названия к своей гипотетической порнухе? – осторожно интересуется Чимин, наблюдая за происходящим. Юнги сдерживается, чтобы не заржать нервно. Наверно, стоит порадоваться, что максимум, кто мог их услышать – менеджер. – Видимо, – невозмутимо кивает и первым лезет в машину, не желая участвовать в этом феерическом бреде. Свои нервы беречь нужно. А Чимин к тому же от него удрал, что почему-то, не радужно отражается на настроении. Юнги терпеть не может, когда младший так делает. Будто ему стыдно или вроде того. Юнги не трепетная няша, но бесится порой адово, только молчит. Чимин все равно найдет способ умаслить его, что успокаивает. Но не всегда и ненадолго. Юнги в самый угол забивается и наушниками затыкает уши, включив музыку погромче, лишь бы не слышать чужие споры. Чимин удивленно глядит вслед Юнги, не совсем понимая, что только что произошло – все же было хорошо? У хёна, конечно, рандомное настроение норма, но все-таки Чимин обычно успевает словить эти перемены. – Мы едем уже? – спрашивает Намджун, все еще недовольно поджимая губы (ну какие же мы обидчивые, а). – Или тебе тут так понравилось, что ты решил остаться? Чимин показывает ему язык и забирается в салон. Он бы хотел сесть к Юнги, чтобы в дороге разузнать, почему у того на лице прям читаемое: «не лезьте, а то забью до смерти», но машина стартует с места, и он едва успевает приземлиться на колени к ржущим над чем-то Тэхёну и Чонгуку, тут же начавшим докапываться до него. Бросив тоскливый взгляд на задние сидения, Чимин решает отложить попытки разговорить Юнги на потом, когда будет время и место. «Пусть остынет», – проносится в голове, хотя он все еще понятия не имеет, от чего хён должен остыть. Юнги вообще ревнивым не был. Кажется. Ну, в общем-то, он достаточно уверен в себе и в Чимине для таких глупостей. Потому удивлённо моргает, когда слышит скрип собственных зубов. Да было бы с чего! Можно подумать, Чимин впервые с Тэхёном тискается. И всё же скрип повторяется. Юнги начинает подозревать, что что-то тут неладно. Вообще, наверное, хорошо бы себя разговором отвлечь. Но есть ощущение, что он банально вызверится на собеседника, потому на Чимина предпочитает не смотреть. Наушники поглубже в уши засунуть и уставиться на дорогу. Мало ли, что с ним такое. Может быть, это переутомление так о себе знать даёт. Юнги всё же косится на младшего с некоторой тоской. Наверное, стоит почаще давать засранцу от ворот поворот. А то слишком уж беспечным тот кажется сейчас. Чимин всю дорогу посматривает в сторону Юнги, но тот, то ли действительно спит, вымотанный насыщенным днем, то ли просто притворяется. Хотя, на самом деле, первое скорее всего правда, потому что в жизни хёна сон стоит на втором месте по важности. Первое место непрошибаемо занимает музыка. Чимин иногда с грустью думает, что третье место не то, чего бы ему хотелось, но никогда в жизни не скажет Юнги об этом. Он знает, что хён его любит, пусть иногда его любовь кроется за подъебами и грубостями, потому что еще он знает, каким нежным и ласковым тот бывает. Эта трепетность и нежность появляется непредвиденно, неосознанно, но иногда так палевно, что Чимин почти всегда теряется – непривычно, но до одурения приятно. Он знает, что Юнги далеко не человек-эмоция, поэтому переносить свое третье место не так уж и трудно... в большинстве случаев. Правда, когда они приезжают в общежитие и Юнги проходит мимо, едва ли не обходя его стороной, Чимин поджимает губы, стараясь затолкнуть обратно в глотку растерянно-больное: «почему ты так со мной?»