Insatiable.

На выходе из душа они ненадолго останавливаются, разглядывая объятия двух графичных в темноте силуэтов, залитых глухим уличным светом, льющим с окна. Чимин улыбается, на цыпочках отступая вглубь, чтобы не потревожить Намджуна с Сокджином. – У этих двоих даже тени – произведение искусства, – со смешком шепчет он Юнги на ухо. – Прям сфоткать охота. Не согласиться с Чимином не получается. Фото вышло бы что надо, но камера далеко, а бегать, да ещё после того, что с ним младший творил – удовольствие сомнительное. Потому Юнги только за собой Чимина тянет, показательно ворчит: – Подглядывать нехорошо. Пойдём, ты голодный был, кажется. Или уже передумал? Сам Юнги сейчас бы с удовольствием сожрал запеченного африканского слона, но такое в Корее, увы не делают. Он ворчит недовольно и шлепком по мягкой точке отправляет Чимина в сторону его комнаты. Раз у них есть не особо радостное, наверное, разрешение лидера, то рвать когти нужно уже сейчас. Пока там не передумали. А ещё времени не так много осталось. Наверняка лимит времени ограничен рассветом. Сам Юнги собирается быстро – джинсы, кеды и безразмерная худи – идеальный набор. На голову кепку. После концертных костюмов порой начинает казаться, что он ушёл в бомжи вдруг по собственной воле. Но ему дико комфортно и хорошо. Юнги Чимина ждёт у выхода. И пока младший чего-то там копошится у себя, успевает выслушать недовольный бубнёж с кухни от Намджуна и совет от Джина «привести ребёнка пораньше, а то и так не выспится», будто это Юнги тут, злыдень, придумал по улицам ночью шататься. Он чувствует себя, словно приехал отпрашивать любимую девушку на свидание до самого утра. И немного, совсем чуть-чуть, хочется Намджуна и Джина выслать нахер, чтобы не капали на мозги. Чимин барахтается в одежде, пытаясь одеться побыстрее, правда, тело вялое, непослушное, а в животе сводит предвкушением – нервным мотыльком трепещет мысль, что они пойдут есть вдвоём, ночью, после серьёзных разговоров – всплывшее слово «свидание» вызывает дрожащие под ребрами мурашки... Как никогда Чимин чувствует себя до странности близким Юнги. Впервые их отношения с приставкой: «серьёзные», от которой ладони потеют. Почему-то страшно поверить, страшно принять... Страшно потому, что хочется; потому, что – как долго это продлится? Не закончится ли внезапно из-за того, что поверил слишком сильно? Он доверяет Юнги, верит ему, скорее это собственные, глубоко запрятанные комплексы – ну кто полюбит тебя такого? Несуразный, с самооценкой на дне дна, пухлый Пак Чимин все ещё живёт внутри, уже не такой всесильный, но все ещё влияющий. Чимин хмурится, зачесывая влажную челку под кепку. Ему не хочется фрустрировать именно сейчас – их ночь ещё не закончилась. А днём бороться со своими демонами намного проще. Юнги в темноте коридора сверкает глазами и подпирает стену, засунув руки в карманы худи. Чимин неуверенно замирает возле него и... Краснеет. Густо, жарко. Юнги светит из-под кепки ухмылкой, будто понимает. Вот бы ещё самому Чимину понять свою реакцию. Это же хён. Все тот же Юнги. Чимин улыбается несмело, подступив ближе, и набрав побольше воздуха, опускает голову на его плечо, утыкаясь пылающим лицом в белую шею. Как только руки обнимают его, долгий выдох срывается с губ, а смущение отступает. – Пойдём в наше кафе? Под «нашим» Чимин имеет в виду небольшое семейное кафе неподалёку от общежития, где немолодая пара всегда была рада обогреть и накормить измотанную стайку мальчишек, когда-то решивших долго и упорно идти к своей мечте. Ему сейчас хочется тепло-уютного, тихого и знакомого. Там, где окажется, что время все-таки умеет замирать, отделяя двоих от всего мира. Чудесная черта – краснеть, когда всё самое стыдное и смущающее между ними уже произошло. Впрочем, оно да. Смущает даже самого Юнги, пусть и не до краснеющих щёк. И скрыть своё состояние получается куда лучше. Просто всё, что у них случилось, перевело автоматически их отношения на качественно новый уровень. Где не было уже всплывающих невольно: «а серьёзно ли?», «а зачем оно?». Теперь всё ясно. И теперь поход вместе казался не просто так – выйти и проветриться. А по-настоящему провести время в.м.е.с.т.е. Юнги ещё не решил, насколько сильно он балдеет от этой мысли. И Чимина он в объятиях сжимает крепко, но по возможности оставаясь невозмутимым. Предложение младшего нравится. Знакомое место, родные стены, в которых они бывали слишком часто. Уютный ресторанчик – идеальное место для них, не желающих пускать лишних в эту ночь в свой мирок. И, на их счастье, несколько ночей в неделю добрые тётушка с дядюшкой открывались только под вечер и работали до позднего утра. – Идём, – соглашается Юнги. И прижимается губами к красному кончику уха. – Только давай уже скорее, а то сейчас опять буду руки распускать. Кто разрешает тебе быть таким очаровательным, Пак Чимин? – Юнги выдаёт это всё в самое ухо, которое, кажется, краснеет ещё сильнее. Он сам довольно ухмыляется, отстраняется и надвигает козырёк кепки на глаза. Чтобы скрыть и собственную некоторую неловкость от непривычки к подобным ситуациям, и то, как блестят его глаза от близости с младшим. Юнги выходит первым, оставляя Чимина в прихожей. Чимин учится обратно дышать, а потом быстренько сбегает по лестнице следом за старшим. Последние четыре он перепрыгивает, повиснув на плечах Юнги. Тот прогибается под весом, кряхтит крепким ругательством, но придерживает под задницу. Чимин ухмыляется, когда ладони автоматически сжимаются, будто проверяют – не сдулась ли, не исчезла ли и все ли с ней в порядке. Из здания Чимин выбегает первым, вдохнув всей грудью свежий воздух. У ночи свой особенный запах, который пускает по спине мурашки не хуже Юнги, подошедшего близко и обнявшего сзади. – Вы с ночью пахнете похоже, – улыбается Чимин, оглядываясь по сторонам. Улица пустынная, это дает надежду, что им не придется прятаться, бежать. Можно идти не торопясь, в свое удовольствие, и позволять себе чуть больше обычного. Например, развернуться, столкнувшись козырьками, и коротко поцеловать прямо в губы. – Интересно, чем же? – Юнги хмыкает на сравнение младшего. В данный момент в воздухе пахнет свежо и пряно, прямо как перед грозой. И если от запаха Юнги Чимину так же кружит голову, как сейчас самому Юнги – это лестно. Вообще до сих пор мало верится, что именно его выбрал Чимин. Как кого-то особенного, пусть и не сразу у них всё гладко и понятно было. Юнги усмехается, отпуская это недоверие в себе, наблюдая за резвящимся Чимином. Тот словно расшалившийся котёнок и будто ждет, что Юнги с ним поиграет вот-вот. Чимин хохочет приглушенно и срывается вниз по тротуару. Позади слышатся негромкие шаги Юнги – он не бежит, но скорости немного прибавляет, словно волнуясь, чтобы донсэн его не упал, не расшиб колени и не свернул шею. – Ну же, хён, давай, – задыхаясь, громко шепчет Чимин, быстро шагая спиной вперед, – это весело! В Чимине просыпается игривый волчонок, надеющийся разбудить старого и ворчливого волка, который сейчас смотрит, не отрываясь, сверкая в темноте черными глазищами из-под низко надвинутой кепки. – Поймай меня, – подначивает Чимин, улыбаясь деланно скромной улыбкой, смотрит, чуть склонив голову на бок: – ...если сможешь, конечно. Подмигивает, облизывая пересохшие губы, и вновь срывается на бег. Чувство свободы свистит в ушах вместе с ветром. Разморенный и довольный сверх меры старший просто любуется им, хоть и ускоряет шаг. Чимин такой красивый сейчас. Нет, не только сейчас – всегда, но в данный момент Юнги засматривается им настолько, что почти пропускает чужие слова мимо ушей. Догнать его? Серьёзно? Юнги ещё немного ускоряет шаг. На губах невесомым теплом до сих пор чувствуется поцелуй. А желание обхватить и прижать к себе необычно острое. Юнги посмеивается, чувствуя, как азартом проснувшимся накрывает с головой. Чимин вряд ли может от него такого ждать. И Юнги налетает на него в итоге, когда они чуть-чуть не доходят до порога нужного им ресторанчика. Сгребает в объятиях, прижимаясь губами к виску, и улыбается как дурак, пользуясь ночной темнотой и тем, что свет фонарей на них не попадает. – Я не пожалею сил, чтобы поймать тебя, Чимин, – говорит он уверенно и целует коротко в удивлении приоткрытые губы. А потом отпускает и хмыкает, проходя дальше, под навес, где горит свет и у лампы под потолком тонкими крыльями бьются мотыльки. Юнги здоровается вежливо, кланяясь хозяйке, которая если и удивляется поздним гостям, никак этого не показывает. Меню они знают почти досконально, поэтому быстро по памяти делают заказ, забиваясь к любимому столику – в углу с лампово-мягким светом и подальше от окон – идеально. Чимин после пробежки, будто со вторым дыханием – бодрый, игривый, неусидчивый. Пихается под столом коленками и хохочет едва слышно в ладони. Склонившись над скатертью, он приглядывается к Юнги. Всматривается в спокойные черты, улыбается с мягкой хитринкой на дне глаз и, натянув рукав вязанного свитера до самых пальцев, вытягивает руку вперед, кончиками незаметно скользнув по бледному запястью. Ему хочется быть рядом с Юнги. Прям чтобы вплотную, чтобы голову на плечо, чтобы губами к теплой коже. Но теперь они не одни, и все, что ему остается – вот так вот наблюдать и касаться украдкой, будто бы невзначай. Хотя под столом он не отказывает себе в удовольствии – обеими ногами захватывая чужую в плен. Трет носком ботинка под бедром и внимательно отслеживает реакцию, прикрывая улыбающийся рот ладонью. «Давай, хён, провоцируйся», – думает про себя Чимин, незаметно стаскивая один ботинок с ноги, и скользит всей ступней между сведенных бедер. Он с нажимом проезжается стопой, пробирается выше, чуть съезжая по сидению вниз. Как только колени хёна раскрываются, он аккуратно трет вдоль ширинки пальцами, надеясь, что тот не схватит его за носок и не переломает одну конкретную ногу. Чимин восторженно кайфует, когда глаза хёна округляются, и он шумно давится воздухом, дергаясь на своем месте. Он брови вопросительно вскидывает, с трудом сдерживая довольную улыбку: – Что-то не так, хён? Ты в порядке? Бледный что-то... Может, водички? И чувствует под ногой короткое шевеление. Есть контакт. Юнги немного в шоке. Только немного, потому что сейчас от Чимина можно было ожидать чего угодно на волне накрывшей эйфории. Конечно, это не отменяет того, как Юнги на всё реагировать. С одной стороны хочется навалять подзатыльников, с другой – поддаться. Чем это не приключение, в конце концов? Юнги бегло осматривает кафе и понимает, что дела до них никому нет. Камер тут, понятное дело, нет. И потому он тянется за нужной закуской, подхватывает палочками и отправляет вкусность в рот, облизывая палочки медленно и смотря в чужие глаза, а потом коротко хмыкает и сдвигается немного навстречу чужой наглой ноге. – Заботливый ты мой, – сладкой патокой стелется его немного хриплый голос. – Домой вернёмся, выебу, – последнее слово он произносит одними губами, не сомневаясь, что его поймут. И ноги шире разводит, но больше не двигается. Ему интересно, что младший предпримет дальше. Настолько ли Чимин смелый, что продолжит играть с огнём? Юнги откидывается на спинку и единственное, что делает, это опускает руку вниз, ладонью оглаживая ногу Чимина до щиколотки. Слегка обхватывает, сжимая, и тут же руку убирает. Вместо того чтобы обращать внимание на младшего и его попытки (весьма успешные) возбудить его, Юнги с совершенно непробиваемым спокойствием отпивает чай и прикрывает глаза. Хотел бы он быть таким спокойным, как кажется, на самом деле. У Чимина в солнечном сплетении дергает от тихой угрозы, сверкающей на дне глаз Юнги. Его с пол-оборота заводит такой затаившийся хён; выжидающий, позволяющий взять контроль над ситуацией. Чимин трепещет где-то внутри, пока под его стопой напрягается член. Он улыбается в ладонь, шевелит пальцами, наблюдая как тяжелеет дыхание хёна, а щеки слегка окрашивает розовым – не от смущения, а от желания. Ненасытный. Это единственное, что приходит ему на ум, когда он смотрит на Юнги, который в эту секунду больше притаившийся зверь, из-под прикрытых век наблюдающий за своей жертвой. Чимин запоздало понимает, что вообще-то они в публичном месте, пусть даже в кафе людей почти нет, а те, что есть – увлечены собой или телефонами. Но в любом случае, лучше всего взять себя в руки и потерпеть до возвращения в общежитие. В последний раз огладив вздыбленную ширинку, Чимин опускает ногу и стыдливо отводит взгляд в свою тарелку, заторможенно соображая, что возбужден и что сердце колотится очень быстро. Он дрожащими пальцами хватает чашку с чаем и делает глоток, вскинув взгляд на Юнги: – Еще чуть-чуть и нас арестуют за аморальное поведение, – нервный смешок слетает с губ, он быстро облизывается и вновь опускает взгляд: – Прости, хён, меня несет. «Прости, хён». Вот так просто, будто Чимин не старался его возбудить. Невинный такой, чтоб его, а подумать заранее об этом не судьба. В этом, кажется, весь Пак Чимин. Сначала сделал, потом подумал. У Юнги внутри все крутит жаром от чужой и откровенно больно от того, как стоит. Он гасит вспышку раздражения и некоторой обиды, что кое-кто не думает о последствиях. Его взгляд спокойный и непроницаемый. Выдать свое состояние перед Чимином – еще чего не хватало. Он коротко прикрывает глаза и понимает, что такое возбуждение перетерпеть просто не получится. – Если кого и арестуют, так это тебя. Я даже не подумаю вступиться, – Юнги поднимается и поправляет толстовку, радуясь, что она достаточно длинная. – Я отойду. Ему бы хотя бы умыться, чтобы в голове порядок навести. На Чимина он даже не смотрит. У него вообще для мелкого теперь ответ на любую близость скорее нет, чем да. Так он думает, хотя понимает, что сам долго не протянет. Только Чимину не обязательно это знать. Юнги закрывается в туалете и умывается несколько раз холодной водой. Помогает, но мало. Чимин взглядом Юнги провожает, понимая, что тот обиделся, разозлился даже. Не удивляет. Чимин знал еще в тот момент, когда убрал ногу, что хён психанет. И как бы Чимин чувствует себя виноватым, но почему-то самому хочется обидеться – он же не специально! Ну в самом деле. Это не было каким-то коварным планом. Подразнить, завести – все это вышло необдуманно, экспромт такой, который совершенно отбил сознательные мысли. Юнги сам виноват, что такой охуенный и возбудительный... Виагра в человеческом обличье. Чимин раздумывает, пойти ли за хёном и поговорить, но быстро отказывается от этой идеи, потому что оказаться с разозленным, возбужденным хёном в маленьком помещении заведомо плохая идея – там другого исхода в принципе быть не может – нагнут и не поздороваются. Второй вариант – подождать на улице и поговорить – оказывается более привлекательным. Чимин быстро расплачивается, благодарит хозяйку и, пару раз поклонившись, уходит, попросив передать Юнги о том, что он его ждет на крыльце. На улице еще темно, но в воздухе уже пахнет приближающимся рассветом. Чимин присаживается на ступеньку под сладко пахнущим кустом, обнимает ноги, съежившись от предутренней прохлады, и кладет подбородок на колени, разглядывая чернильное небо. Чимин уходит на улицу, и Юнги на это только хмыкает. Конечно, мелкий все понял и теперь жаждет поговорить. Да нет, чего там, пусть. Юнги не против. Ему даже интересно. Он тепло прощается с хозяйкой, обещает, что скоро они нагрянут всей толпой и выходит на улицу. А в воздухе, легком и нежном, как струящийся шелк, пахнет цветочным чем-то и хочется дышать как можно глубже. Чимин сидит на ступенях и, глядя на его макушку, Юнги думает, несмотря на злость, что не боится окончания этой ночи. Потому что они вдвоем не закончатся просто так. Потому что он готов за это дело побороться. Но сейчас он все еще на мелкого злится. Потому сбегает по ступеням. – Идем домой, холодно. Юнги старается не замечать чужой взгляд, который то ли виноватый, то ли не менее обиженный, будто это Юнги то шоу с «возбудим и не дадим» придумал. Вообще не трогает. Он засовывает руки в карманы и голову чуть откидывает, глаза прикрывая, наслаждаясь прохладой наступающего утра. Если бы Чимин был хёном, он бы уже дал подзатыльник бесстрастному Юнги. Но он с детства мальчик культурный и знает, что старших надо уважать. Даже если этот старший самый вредный человек на земле. Он его домой зовет таким холодным голосом, будто Чимин как минимум утопил его рыбку. От такого поведения его собственная вина утихает, зато обида расцветает буйным цветом. Чимин щурится, поднимаясь на ноги, и не торопясь спускается со ступенек. Вот не пойдет он за хёном. Неа. Пусть сам идет в компании со своей холодностью. А Чимин и так замерз, чтобы к ним третьим пристраиваться. Он ежится, натягивая рукава сильнее, втягивает голову в плечи, сует руки в карманы джинсов и смотрит себе под ноги, стараясь идти как можно медленнее, чтобы отстать от хёна. Виноватым во всем оказался Юнги. Так предсказуемо. Он только вздыхает. Никто не признает за собой вины, а вот выставить его несправедливо наговаривающим на бедное невинное создание – довольно привычно. Юнги сутулится, идет вперед и ни слова не говорит, потому что заведомо его заткнут обвинениями, что он холодный и вредный старикан, который не понял невинную шутку. Юнги жалеет, что нельзя покурить. У него внутри что-то жжется, но это уже не та злость, что была ранее. Что-то другое, чего Юнги и сам пока не понимает. Он не ждет Чимина, раз тому так нравится идти без него. Юнги пинает какой-то камушек и почему-то чувствует себя до омерзительного одиноко сейчас. Вроде и рядом, а ощущение, что на другом конце земли от Чимина. Может быть, все и правы? Может, Юнги слишком уж придирчив? Может быть, потому и долго не выходило дойти до нормальных отношений с Чимином? И из-за своего же поганого характера сейчас все ломается будто карточный домик? Юнги зажмуривает коротко глаза и выдыхает рвано, втягивая голову в плечи. Ему хочется извиниться перед Чимином, но одно простое слово произнести ужасно сложно. Чимину каждый шаг дается все сложнее и сложнее. Под атаку не самых приятных мыслей он вообще останавливается, тоскливо разглядывая все уменьшающуюся фигуру Юнги. Ну насколько же ему плевать на Чимина, что тот даже не пробует заговорить? Сколько у них было таких ссор в прошлом? И в каждую из них Чимин подходил первым. И что же в итоге у них изменилось после последних событий? Ровным счетом ничего. Просто поговорили, помечтали на волне эйфории, славно и много потрахались, поели вот. И как только Чимин по глупости решил завести хёна на публике, а потом, испугавшись своего порыва, пошел на попятную... Все. Юнги даже разговаривать с ним не стал. «Секс, это единственное, что держит Юнги рядом со мной, так?» – делает не очень радостные выводы Чимин, сглатывая горький ком в горле. Нужно взять себя в руки. Хотя бы до общежития дойти. Юнги делает глубокий вдох и резко останавливается. Он понимает, что если сейчас они не поговорят, тут может наступить конец. А на это Юнги не согласен. – Прости, – слово сухо царапает горло, а горечь обволакивает язык. – Прости, я мудак. Не думаю, что тебе будет со мной легко, не знаю, надо ли это тебе. Ему непросто это произносить. Каждое слово приходится силой вытаскивать из себя, словно клещами. Юнги не хочет, чтобы Чимину было плохо. Тем более рядом с ним. Стоит ли отказаться от этих отношений и остаться друг другу почти никем, смотреть, как Чимин найдет себе кого-то лучше, достойнее? Юнги не хочет отказываться. Но его желания и состояние Чимина – две разные вещи. Он не хочет быть жалким. Но он уже, наверное, потому что просит прощения за то, какой он есть. За что-то, в чем если и виноват, то не так сильно, как теперь чувствует. – Если тебе плохо со мной, просто... «Уйди» так и не срывается с языка. Повисает в воздухе. Юнги не про постель, там всегда все более чем. Он про вот такое как сейчас. Захочет ли Чимин этого? – Не хочу, чтобы ты потом жалел и внезапно понял, что твой мужчина, то есть я, обыкновенное недовольное жизнью и всеми вокруг говно. Ты заслужил большего. Юнги не замечает, как его голос срывается, как начинает его мелко трясти. Юнги совсем не готов терять Чимина, но иногда бывают ситуации, когда нужно засунуть свои желания подальше. Юнги любит младшего слишком сильно, чтобы потом прямо суметь пережить его уход. Он почти прячется носом в воротник и так и стоит к Чимину спиной. Чимин ушам своим не верит. Вообще не верит. Потому что, возможно это глюки на фоне стресса. Ну действительно, сколько еще ему придется мучиться, пока Юнги с ним наиграется и бросит уже окончательно? Чимин выслушивает все до последней точки. Внимательно, молча. Потом обходит с опаской, чтобы увидеть нахмуренные брови и потерянный взгляд. – Дурацкий хён. Совершенно дурацкий хён. Что ты себе выдумал, а? Что ты тут всемирный плач устраиваешь? Недостоин он, плохо все... Я тебе хоть раз повод давал так думать? Я, в отличие от тебя, не срываюсь по каждой мелочи, хотя заметь, поводов у меня к этому побольше твоего будет – ты верно заметил, с тобой легко не бывает никогда, и вряд ли будет... Чимин говорит жестко, не жалея, но он, правда, устал бояться, что все это окажется обычным развлечением для Юнги. Ему хочется поверить, что все слова, сказанные хёном, действительно были правдой. И при этом он боится поверить, потому что трудно довериться, когда действия противоречат обещаниям. Чимин выдыхает тяжко, а потом подступает ближе, вплотную совсем, крепко прижав холодные пальцы к таким же холодным щекам: – …Но при всем при этом я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы все то, что ты мне обещал, со временем стало правдой. Просто перестань думать, что я когда-нибудь уйду от тебя, и позволь мне поверить, что ты действительно меня любишь. Мне тоже страшно, хён. Я тоже боюсь. – Я не боюсь. Ничего не боюсь кроме одного. Юнги не отстраняется. Юнги смотрит спокойно, но знает, что отголоском боли, которую он тщательно прячет, может выдать себя в любой момент. – Если ты в итоге не сможешь принять мой характер и уйдёшь, я просто сдохну, Чимин. Вряд ли могу объяснить тебе, насколько мне страшно тебя потерять. И, честно говоря, не безосновательно. Я понимаю... такое принять вообще трудно. Потому я говорю об этом сейчас. А не через два года. И не через десять лет. Потому что я хочу, чтобы у нас было всё то, о чём мы говорили. Юнги болезненно улыбается и чуть поворачивает голову, целуя чужую ладонь. – Я стараюсь быть лучше. Мне жаль, что не всегда получается, но... – Юнги прикрывает глаза и говорит совсем тихо: – если ты знаешь меня, то ты должен знать, что ничего серьёзнее, чем ты, в моей жизни не было. Это немного больно – так обнажать себя перед человеком, который и так знает тебя почти как ты сам. Чимин только знаниями не пользуется, будто не знает, что с ними делать. А Юнги горько, что младший не верил в его серьёзность до сегодня. Да и сейчас не особо. Чимин не знает, то ли хочет завалиться в бессознанку на холодном асфальте, то ли надавать затрещин старшему, потому что тот реально верит в то, что Чимин где-то может его разлюбить, недолюбить или взбрыкнуть на его дрянной характер. – Да как это вообще возможно?! – тихо взвывает он, захлебнувшись той болью, что на дне глаз хёна черным сгустком плещется. Сжав щеки сильнее, чтобы достучаться, он склоняется ближе, шипит почти в губы: – Ну когда же ты поймешь, болван, что твой характер мешает из нас двоих только тебе! Вспомни, Юнги! Ну же, вспомни, как у нас все начиналось? Я же знал твой характер еще до того, как мы стали спать вместе. Сколько я пробиться к тебе пытался, м? Ты думаешь, что я настолько бестолковый и не знал, куда ввязываюсь? Да я люблю тебя такого: с трудным характером, со всеми твоими тараканами, со всем твоим упрямством и ворчливостью. Ты нужен мне любой! Пойми это, наконец, и перестань думать, что я могу уйти, потому что из-за этого я начинаю думать, что ты не хочешь меня, что я не нужен тебе. Вот такой вот идиотский замкнутый круг. До него только сейчас доходит смысл собственных слов. Один думает, что второй может уйти, тогда как второй, на волне мыслей первого, считает, что тот уйти хочет. Ебнуться можно. Он обессиленно виснет на застывшем Юнги, надеясь, что тот отомрет и сделает уже, наконец, что-нибудь, иначе, Чимин банально сползет на асфальт и хрен его кто уже поднимет. Юнги судорожно вдыхает прохладный воздух, тянется к Чимину, прижимая его к себе, и носом зарываясь в чужие волосы. – Чимин-и... – говорит он и замолкает, потому что просто не знает, что сказать. Не потому что он шибко шокирован, не потому, что Чимин ему на что-то глаза открыл. Просто Юнги понимает, какие они оба идиоты. – Ты дурак, ну, – честно выдыхает он и гладит теплый затылок, – как я могу вообще не желать тебя в любом из возможных смыслов? Ведь ты вообще причина всего. Юнги знает, что они посреди улицы, но сейчас немного плевать и он обнимает крепче, шепчет в волосы, прикрывая глаза. – Для меня есть только ты. Я хочу, чтобы ты помнил об этом. И ещё... научись контролировать свои желания. Иначе в следующий раз я разложу тебя прямо на том столе, и больше нас в это кафе не пустят. Понял? Это уже шутливо, с улыбкой. Юнги знает, что они ещё не раз поцапаются, но раз уж научились говорить друг с другом честно, то такие ссоры будут обходиться меньшей кровью. Юнги не спорит с Чимином, что его характер ему мешает. Он думает, что тут нужно будет много работать. И Чимин же поможет ему. Юнги так и спрашивает: – Ты мне поможешь? – Потому что кого как не младшего своего единственного простить о помощи в столь деликатном вопросе. – Поможешь, если он снова станет мешать? – уточняет Юнги. И к чёрту, что он слишком беззащитен и открыт перед Чимином. Потому что перед ним можно и нужно быть таким. Чимин к груди прижимается, вслушиваясь в вибрирующий под щекой голос. Не, нормально вообще?! Это кто дурак?! Он возмущенно начинает сопеть, уже приготовившись зарычать, но стихает мгновенно, когда Юнги продолжает свою речь. Чимин вслушивается; недовольно сопит, когда ему припоминают косячные недоприставания; прячет улыбку, плотнее прижавшись к груди, когда Юнги просит – сам, просто так, искренне – охренеть! Чимин молчит немного, собираясь с мыслями, хотя, по сути, он просто пытается не замурчать из-за хёновских губ и рук, елозящих по его макушке. Хён его греет и это очень отвлекает. Сумев отстраниться чуть-чуть, он заглядывает в глаза Юнги, замечая, как чернота по капле рассеивается, а рассвет, тонкой полосой подсветивший горизонт, отражается в зрачках. Хён вновь лишает его мыслей, потому что ну нельзя таким красивым быть. Особенно, когда разговор такой важный. – Я буду помогать тебе, – все-таки отвечает он, – только если ты позволишь мне помочь. Не отталкивай меня, даже, когда кажется, что я устал от твоего характера. Просто подумай, что это только твои сомнения и мысли, а я даже знать не знаю, что ты так можешь подумать. Не забирай себя у меня. Чимин тянется ближе, улыбается с робкой нежностью и трется своим носом о нос Юнги. Бледно-розовый рассвет ложится на щеки хёна мягким светом. Чимин прижимается теснее и прищуривается: – Не хочется портить момент, но если мы не вернемся в общежитие в ближайшие пять минут, Намджун нам открутит что-нибудь жизненно-важное. Чимин прав, им бы поторопиться. И потому Юнги хватает его за руку и тянет за собой. Благо они прошли больше половины пути. Когда дверь за ними закрывается, рассвет разливается по квартире, куда только может достать из незашторенных окон. Оказывается, что тут все уже легли и их никто не караулит. Даже как-то обидно, хотя с Намджуном лучше не связываться. Он зайка и кисонька, но до определенного момента. Юнги Чимина прижимает к стене и тихо говорит в самые губы, чтобы только между ними. – Я никогда тебя не отталкивал намеренно. Это обычная защита, она мне необходима, Чимин-и. Так что, если я начинаю ругаться или ворчать, ты можешь лезть ко мне дальше, можешь ругать в ответ...что угодно, слышишь? Я часто прячусь за этим всем, за мнимой холодностью и безразличием. Но у меня от тебя внутри всегда вулканы просыпаются, просто помни об этом. Юнги обхватывает ладонями его лицо и целует долго, глубоко и тягуче. Ему так хорошо от мысли, что они не поссорились окончательно и, наконец, услышали друг друга. Юнги совсем не идеальный, но теперь знает, что нужен Чимину любым. Как и Чимин ему. А еще он понимает, что отношения это часто и много – компромиссы и уступки, нужно иногда уметь извиниться первым. И не столь важно, что младший сегодня был не прав. Важнее, что Юнги бывает невозможным куда чаще. И за это давно стоило попросить прощения. Потому что Чимину это нужно. И Юнги готов. Теперь – да. – Люблю тебя, – говорит он после в самые губы. – И...это безумно ванильно, знаю. Но жизни без тебя своей не представляю. Чимин от признаний в поцелуй посмеивается, но отвечает не менее жадно. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь он увидит нежную и ранимую сторону Юнги. Это до того непривычно, что немного смущает. Он ощущает легкое головокружение, как будто на карусели катается – нереально, пьяно и сердце бьется словно сумасшедшее. Чимин улыбается, отстраняясь на пару сантиметров, гладит широкие плечи, ползет ладонями на грудь и заглядывает в глаза. Ему многого хочется сказать, во многом признаться, но он думает, что для этого у них еще будет время. – Шафером буду я, – слышится из-за закрытых дверей восторженный шепот Хосока. – Да щааас! – шипит Тэхён. – Это я буду шафером. – Со стороны невесты? – ржет Чонгук, и, судя по звукам, получает затрещину. – А что, было предложение? – деликатно интересуется голос Сокджина. – А что, могут быть другие варианты? – вздыхает Намджун. Чимин, сдерживая смех, обнимает бесшумно смеющегося Юнги крепче, жмется теснее и довольно выдыхает, когда знакомые руки по знакомому привычно скользят по спине, скатываясь на ягодицы – и все-таки, кое-что никогда не изменится.

We never sleep we're always holdin' hands Kissin' for hours talkin' makin' plans I feel like a better man Just being in the same room We never sleep there's just so much to do Too much to say Can't close my eyes when I'm with you Insatiable the way I'm loving you