Никто не остаётся безнаказанным

1.

Я хотел наказать Луи Томлинсона, а наказал себя. Улица учит совершенно другим правилам… Благо мне удалось устроиться дворником (работодатели пожалели меня, закрыв глаза на то, что мне ещё нет 18). Я получил какую-никакую крышу над головой, проночевав под открытым небом всего пару дней. О продолжении учёбы речи не шло: есть не на что было. Правда, про то, что я педик и так узнал весь город. Никто не упустил возможности посмеяться надо мной и показать пальцем. Мама иногда навещала меня. Приходила в мою лачугу, садилась на просевшую кровать и всегда плакала в моих объятиях. Она просила меня вернуться домой, обещала, что утихомирит отца, и он не посмеет больше притронуться ко мне. Но я отказывался на отрез. Вскоре она смирилась и, уважая моё решение, приходила, чтобы поддержать, подкармливала. Прошлое мы никогда не вспоминали. Восемнадцать мне должно было исполниться только через полгода, и я боялся, что правоохранительные органы заинтересуются мной до этого времени. Тогда родителей лишили бы родительских прав, а меня упекли бы в детский дом. Но к счастью я никого не интересовал в этом городе кроме матери. Всю жизнь работать дворником я не собирался, поэтому через два года вернулся домой. Меня взяли на более оплачиваемую работу – санитаром. По сути тот же дворник только мести надо не улицы, а палаты и коридоры больницы. Изредка ухаживать за больными (простой уход, не требующий медицинского образования). Новая работа позволила оплачивать заочное обучение в колледже. С отцом я по-прежнему не разговаривал. Мы оба делали вид, что не замечаем друг друга. Мама даже ужин накрывала по-отдельности. В больнице я столкнулся с Найлом, который тоже устроился туда, только фельдшером, сразу после получения диплома о среднем образовании. Он и думать забыл о том, каким я был простофилей в школе, и мы начали общаться по-новому, с чистого листа. Сначала подружились. Позже завязался роман. Найл сказал, что считает себя бисексуалом, так что вполне может что-то получиться. Нам было весело вдвоём. Хорон был первым и единственным человеком, которому я рассказал правду об отношениях с Луи и последующем суде, но имени обидчика не называл. Тогда Найл, сочувствуя всем сердцем, растрогался и предложил переселиться к нему в квартиру и жить с ним. О сексе, конечно, речи не шло: мы спали отдельно. Он помогал справляться с приступами. Опять в моей жизни всё наладилось, и я практически забыл Томлинсона.

2.

Спустя год работы в больнице в один из обычных будней меня отправили убирать одиночную палату тяжелобольного. Я зашёл в кладовое помещение, где хранилось оборудование, чтобы взять швабру и ведро. Найл, как он любил шутить, бесшумно подкрался сзади и позвал шёпотом из-за угла: – Псс, Гарри! Я понял, что это он, бросил дела и подошёл. Найл, не медля, заключил меня в свои объятия, затянув продолжительным мокрым поцелуем. Потом он большим пальцем стёр слюну с моего подбородка и сказал: – Ты охуенно очаровательный сегодня. На что мои губы растянулись в широкой улыбке. Привыкший к подобным комплиментам, я с гордостью ответил: – Знаю. Как и всегда. – Слушай, Гарри… – его лицо вдруг стало серьёзным, и Найл положил руку на мои плечи, подтягивая ближе к себе. Так всегда начинался сверхважный разговор. – Ты ведь убираешь двадцать восьмую палату сегодня? Я поспешно кивнул, слегка нервничая от такого его поведения. Он стал говорить на порядок тише. – Туда пару дней назад положили тяжелобольного. Он поступил к нам с третей стадией сифилиса, практически при смерти. Его, конечно, лечат… Но все прекрасно знают, что ему не долго осталось, просто никто не говорит об этом вслух. – Ну, и что? – подгонял я. – А вот что: сифилис – страшная болезнь. На третьей стадии больные уже не заразны, но всё равно будь осторожен. И ещё… Я видел его: мне приходилось ухаживать и колоть кое-что… Ну сам понимаешь… – Да-да! – Он уродлив. Ужасно уродлив. Это всё из-за болезни… Не глазей на него слишком. Лучше, вообще не смотри. Если он начнёт задыхаться или ещё чего – сразу зови на помощь. Я смотрел на него озадаченно, а Найл также неожиданно, как вначале разговора, переменился, улыбнувшись счастливой беззаботной улыбкой, словно ничего и не говорил. – Давай, удачи тебе, Гарри, – он поцеловал меня в висок и направил обратно в кладовую.

3.

Я вошёл в палату, по совету Найла не глядя на больного, и в первую очередь открыл окно. Душное помещение стало наполняться свежим воздухом. За моей спиной послышалось тяжёлое дыхание больного. Я вздрогнул, ускоренно взявшись протирать подоконник. – Гарри? – прозвучал незнакомый болезненно-писклявый голос чуть с хрипоцой. Я оглянулся и, пристально, с минуту всматриваясь в синие глаза, узнал человека. – Луи? Луи Томлинсон? – изумлялся я, подходя ближе и разглядывая его тело. Он действительно был ужасно уродлив: кисть руки разъедена до мяса, будто кислотой; шея и плечи покрыты красными язвами, похожими на ожоги; волосы на голове выпали клочьями в некоторых местах; на лбу, бровях и переносице образовались фиолетовые бугры с оранжевыми сердцевинами, сравнимые с кратерами вулканов; нос опух как после укуса пчелы; а веки с бордовыми мелкими прыщами сильно воспалились. – Гарри… я… – Луи потянул ко мне свою безобразную руку, и я, брезгуя, отбросил её от себя, сделав шаг назад. – Ты заразил меня? – грубо спросил я, нахмурившись. Вот откуда была та сыпь на бёдрах. – Нет, Гарри, не думаю… Я ведь предохранялся, и мы не целовались со слюной… Помнишь? – он смотрел на меня по старчески отчаянно, как дряхлый дед на любимого внука в последний раз перед смертью, которому с ним скучно, и ребёнок просится домой. – Чего ты хочешь? Мне нужно убираться. – Не унимался я. – Попросить прощения… – выдавил Луи, и его глаза густо-густо наполнились слезами. – Умоляю, прости меня, Гарри, за то, что я сломал тебе жизнь. Я совершил ошибку… Я… – голос сорвался, он начал заикаться, нижняя губа затряслась, и слёзы покатились по щекам. Тогда я вспомнил Библию. В священной книге у меня было два любимых фрагмента: самый искренний и самый честный. В ночь после ареста Иисуса Пётр, проявив слабость, отрёкся от Него. Но позже он покаялся («выйдя вон, плакал горько») и был прощён Господом. Книжники и фарисеи привели к Иисусу женщину и, обвиняя её в прелюбодеянии, спрашивали у Него совета: побить её камнями или нет. На что Иисус ответил: «Кто из вас без греха, первый брось на неё камень». Эти отрывки, измученное лицо Луи, взгляд полный страданий и вместе с тем надежды сложились в моей голове в целостную картину. Я простил его так же искренне, как искренне он раскаялся. И я, присев на край кровати, крепко обнял Луи в знак прощения. Его уродство больше не вызывало отвращения. – Спасибо… Спасибо… – благодарил он. – Как ты докатился до этого, Луи? Ты ведь был такой красивый, такой успешный… Твоя жизнь казалась мне идеальной, – с любопытством расспрашивал я, держа его прогнившую руку в своей. – Только казалась, Гарри… Моя жизнь никогда не была идеальной. Я узнал, что у меня сифилис девять лет назад, ещё когда мне было 24. Тогда я был молодым и счастливым, полным надежд, верящим, что передо мной куча открытых дверей за которыми куча возможностей. Именно тогда я заработал свои первые большие деньги. Тогда же я понял, что не такой как все, и переспал со своим первым парнем, в которого был влюблён. Деньги перестали вообще что-либо значить, когда все двери закрылись, хоть я и продолжал их усиленно зарабатывать. Это стало для меня развлечением, возможностью не думать о предстоящей мучительной смерти. Знаешь, может быть я и вовсе мог бы избежать смерти от сифилиса… Если бы лечился. Но рядом не оказалось никого, кто бы поддержал меня, и я так отчаялся, что желал лишь умереть поскорее. Как видишь, теперь гнию изнутри. Луи было трудно говорить, он запинался и переводил дыхание. Я слушал его внимательно, не перебивая, но когда он закончил, задал ещё один давно интересующий вопрос: – Что толкнуло тебя к насилию? – Ах да… Это. Ну… Я не всегда был лгуном. Раньше я своим потенциальным любовникам признавался в болезни перед сексом. Естественно, все они разбежались. В моей постели не было никого после первого парня до тебя. И после тебя тоже. Можешь представить, какое у меня было вожделение? Я думал, что если у меня отлично получается разыгрывать партии в бизнесе, то получиться разыграть партию и с тобой… И эта игра уж очень сильно увлекла меня. Мне нравилось проводить с тобой время, Гарри. Только я забыл о главном. Что при любых обстоятельствах нужно оставаться человеком. Должен признать, ты оказался умнее, чем я ожидал. Суд и вся это проволочка… Хоть тебе и не удалось посадить меня, тебе удалось меня проучить: три месяца в КПЗ пришлось не сладко. Именно там я осознал свою вину и ощущал её всё время до сегодняшнего дня. Боялся, что не успею сказать тебе об этом… Луи снова приготовился плакать – в точности как мой дедушка. Тогда я снова обнял его, тихо утешая: – Всё хорошо, ты успел… – Ты славный, Гарри… Если бы я повёл себя с тобой по-другому, мы могли бы стать друзьями. – С огорчением заметил он. – Как повернулась твоя жизнь после суда? Ты обрёл своё счастье? Если ещё не обрёл, то, уверен, обретёшь очень… – Я обрёл. Луи улыбнулся в ответ на мои ямочки впервые за время разговора. Похоже, он хотел, чтобы я был счастлив, несмотря на то, что сделал со мной. Страшно умирать, зная, что сломал чью-то жизнь… Если только хозяин этой жизни не починил её.

4.

Луи умер через три недели. Перед этим я ещё пару раз убирался у него; тогда он просил побыть с ним, потому что ему было одиноко. Как поведал мне Найл, у Луи случился инфаркт миокарда, и разорвалось сердце. Смерть наступила мгновенно. Всё своё состояние: дом, машину, счёт в банке… Всё он переписал на меня. Нотариус заверил, что других наследников имущества быть не могло: родители Луи давно умерли (погибли в автокатастрофе), а женой и детьми он обзавестись не успел. Когда я вступил на порог жуткого дома Томлинсона, где теперь возможно поселился его призрак, дух прошлого пронзил меня. Каждое мгновение, пережитое в этом доме, было пропитано болью. И не только мои мгновения и моя боль, но и боль Луи. Он здесь тоже испытывал страдания. Я с ужасом осознал, что дом проклят, и попятился назад. – Э, не, брат, так не пойдёт… А ну пошли! Такие хоромы, а он нос воротит! – возмутился Найл и повёл меня внутрь, держа за руку. Он отлично понимал, в чём дело (я рассказал ему, что тяжелобольной и есть насильник), прикинулся дураком ради веселья. А его веселье всегда ободряло и меня. – Ого! Ты посмотри, какой тут огромный телевизор! – Найл вошёл в зал, сел на диван и, положив руки за голову, небрежно закинул ноги на стеклянный столик. – На таком телевизоре в пору смотреть видео, заснятые на выпускном. Как ты блюёшь в ведро на весь экран… Мммм! Просто мечта! – Найл не начинай! – У меня же флэшка с собой! Всегда ношу как талисман, – он пошарил по карманам и действительно нарыл флэшку. – Ща глянем! – Нет, Найл, не смей! – подбежав к нему, я выхватил драгоценную вещь в тот момент, когда он пытался вставить её в телевизор. – Эй, ну-ка отдай! – завопил белокурый. – Попробуй, забери, – подразнил я и пустился вверх по лестнице. Он спрыгнул с дивана и за мной. Мы долго так бегали по комнатам коттеджа в погоне друг за другом, совершенно потеряв счёт времени. Это Найл ещё машину не видел…