Никто не остаётся безнаказанным

1.

Смех Луи я тоже никогда не забуду, как и то, что он любил играть со мной, просто обожал пугать меня и чувствовал при всём этом своё превосходство и безнаказанность. Безнаказанным он не остался. Раздумывать времени не было: я боялся, что Луи обнаружит пропажу и каким-то образом доберётся до меня, поэтому, взвешивая «за» и «против» остаток той ночи, признался родителям уже наутро. Я рассказал им свою сокращённую и слегка искажённую версию случившегося. Что, мол, написал аноним в интернете, никак не назвался, утверждал, что хочет быть моим другом; я повёлся, согласился на встречу (уже после окончания домашнего ареста); им ничего не сказал, потому что переживал, что не отпустят, а интернет-парень уж очень умолял; потом он заманил меня к себе домой и изнасиловал, как бы сильно я не сопротивлялся. Родители охотно поверили: знали, что у меня не было друзей. Ни одного. Когда рассказ дошёл до совей кульминации, мама ахнула и закрыла рот рукой, папа напрягся. Потом она крепко обняла меня и прижала лицом к груди, поглаживая по голове. – Бедный, мой маленький хороший мальчик. Лучше бы мама молчала, потому что я вспомнил, как Луи называл меня «хороший мальчик». Семейным вечером того же дня мы написали заявление в суд. Родители поддерживали меня на протяжении всего судебного процесса. Им нельзя было присутствовать на допросах, поскольку мне уже исполнилось шестнадцать, но я морально чувствовал их тепло и заботу. Мне задавали множество каверзных вопросов, и зачастую я терялся, подолгу молчал, думая, что ответить. Я запутался во вранье: одна версия случившегося для следствия и немного другая для родителей. Основной неизменной правдой всех историй, которые я рассказывал, оставался только факт изнасилования. О втором половом акте я не упоминал ничего, умолчал также о позорном видеоролике удалённом из сети по моей просьбе и об угрозах залить туда новые… Посчитал, что им не обязательно знать все подробности наших с Луи отношений. Но намеренное укрывательство важных сведений – тоже враньё. Эксперт просил показать интернет-переписку, на что я ответил, что удалил её в порыве злости. По крайней мере синяки на запястьях, шее и ногах были настоящими и, как я верил, на сто процентов доказывали применение насильственных действий. Со слов следователя я узнал, что Луи отказался от дачи показаний без присутствия своего адвоката. Дом Томлинсона обыскали, нашли мои отпечатки пальцев и следы его спермы на простыне. Его задержали и посадили в камеру предварительно заключения по обвинению в нарушении 132 статьи Уголовного Кодекса. Луи грозил срок лишения свободы от восьми до пятнадцати лет.

2.

Суд был назначен только через три месяца. Боюсь представить, какой шок Луи пришлось пережить. Но тогда я ликовал, полагая, что он этого заслуживает. «Так ему и надо», – думал я. За эти три месяца прошли уже и синяки, и боль в сердце перестала кричать, лишь напоминая о себе время от времени, разговаривая со мной. Когда я находился вне дома, глаза искали Луи, мучителя и насильника. Мозг утешал: «Его нет и быть не может. Он под стражей», а душа между тем трепетала, в панике толкая меня в спину при виде кого-то похожего на него. Психологи не помогали. Резкие приступы страха заглушались только психотропными таблетками. Из-за всех этих растрат родители не потянули адвоката. В суде я оказался в прямом смысле без защиты. У Луи на этот счёт проблем не возникло: дорогостоящий адвокат рьяно защищал его. Предъявил суду фрагменты нашей годовой переписки, по которым несведущий человек решил бы, что я сам набивался Томлинсону в любовники; выкопал из-под земли свидетелей-девушек, с которыми Луи спал в молодости и которые отзывались о нём положительно – состряпал из него порядочного натурала. Наверняка Томлинсон пообещал ему ещё больше денег в случае своего оправдания и освобождения. Сам Луи на заседании вёл себя смирно. Стражники завели его в наручниках в зал суда, заперев в клетку. Он был весь грязный, заросший, помятый, с желтоватым следом под глазом (вероятно от синяка). Когда судья попросил его встать и предоставил слово, он дрожащими руками вцепился в микрофон и, глядя в пол, робко тихим голосом рассказал свою версию случившегося. В процессе рассказа Луи иногда замолкал и несчастным беспомощным взглядом смотрел на адвоката, который кивал и улыбался, подначивая продолжать. Это он его науськал. – …Я не отрицаю своей вины. Я виноват в том, что поверил, когда он сказал, что ему девятнадцать. Я виноват в том, что этот половой акт случился. Но, клянусь Богом, всё было по обоюдному согласию! – последнее предложение он заявил громко с ударением, подняв наконец глаза и посмотрев на судью. Он вложил в этот момент всю свою стойкость, проявил силу духа. У судьи было строгое выражение, говорившее: «Да, парень! Закон на твоей стороне». Слушая эту чепуху, я был на взводе, а когда Луи ещё и поклялся, резко встал, желая проорать всему миру о жестокой несправедливости. Люди, находившиеся в зале суда, устремили взгляды на меня (и судья, выражение которого стало теперь безжалостно-непреклонным). – Стайлс, вы хотите возразить? – спросил он нахмурившись. – Нет, ваша честь, – пролепетал я и сел на место. Мы оба лгали. Мы оба были жалкими.

3.

Возвращаясь к этому сейчас, я понимаю, что слишком сильно желал наказать Луи Томлинсона. Слишком яростно жаждал мести. До тряски и пены изо рта. Я зациклился. И проиграл. Его признали невиновным. Больше всего меня возмутило то, что во время заседания никто не вспомнил про синяки. О них не упомянул ни эксперт, ни следователь, ни прокурор. Хотя во время экспертизы сделали множество фотографий и официально зафиксировали то, что насилие было… Очевидный факт преступления испарился. Они его стёрли. Луи Томлинсон купил всех до единого. По итогу про синяки забыли и мои родители. Они так разозлились на меня, решили, что я всё выдумал, что приступы паники – банальное притворство, что я просто хороший актер. Дома случился большущий скандал. Мама плакала. Папа кричал. – Мне не нужен сын-педик и лгун! Ты мне больше не сын! – с бешенством в глазах проревел отец, тыкая пальцем мне в грудь. Я попытался возразить, но он ударил меня по лицу, сказав, чтобы я собирал вещи и проваливал немедленно, чтобы духу моего здесь не было. Родители действительно выгнали меня, несовершеннолетнего беззащитного парня, на улицу. Они поверили не мне. Луи Томлинсону. Однажды Луи сказал, что самого важного за деньги не купишь. Но ведь он купил любовь и доверие родителей к ребёнку. А разве эти вещи не бесценны?