Окровавленное сердце

      — Смогу ли достучаться до твоего сердца? — с такими словами тёмно-серый кот в потрёпанном болотно-зеленоватом ошейнике когтем оставил на бетонной отмостке дома след — тоненькую полоску с подобием наконечника. «Стрела любви, которая, сколького бы это ни стоило, обязательно пронзит тебя насквозь, любимая», — нежно подумал бродяга, закрыв мутно-голубые, как весенний лёд, уже успевший разойтись зигзагообразными трещинками, глаза.

***

      Из-за угла, всегда безгранично грациозная и неподражаемая, аккуратно прилизанная и ухоженная, вышла она — стройная, длиннолапая, гладкошёрстная Келья. Каждый её шаг отдавался необычайной лёгкостью и невесомостью. Тёмно-синие, даже слегка отливающие вересково-сиреневым, подобно шёлковому полотну ночного неба, глаза неотразимо сверкали непоколебимой мягкостью и несокрушимым духом. Шелковистая горчичная шёрстка, изрисованная причудливыми мраморными полосами коричнево-медного цвета. На шее располагался глянцевый малиново-коралловый ошейник, украшенный мелкими рубинами, с тихо позвякивающим ярко-золотистым бубенчиком и светлым пурпурно-розовым брелоком в виде сердечка.       А за ней следовал растрёпанный кот, от палево-песочной вздыбленной шерсти которого исходили волны нежности и любви. Его хвост был гордо задран, а янтарные глаза блаженно прикрыты. Объект горячего обожания и в тоже время всех страданий присел возле входа в подъезд, а этот приставучий бродяга с напускной важностью присоединился к посиделке. Лучезарно улыбнувшись незнакомцу, Келья начала беседу, а тот с радостью её продолжил, оживлённо что-то красавице рассказывая и разъясняя, ещё и подкрепляя свои слова и доводы разнообразными жестикуляциями и движениями.       — С кем это ты разговариваешь? — вспыхнул тёмно-серый кот в припадке всё сильнее разгорающейся в его сердце ревности. Неужели и без того неподдающаяся любовь безвозвратно от него ускользнула? Быть такого не может…       — Да? Правда что ли? — рассмеялась незнакомцу Келья, первое время игнорируя вопрос подошедшего кота, а затем грубо прошипела в морду так раздражающему её коту: — Тебе какое до него дело, Феррум? Я не твоя и никогда не была твоей, так что ты так ревностно взъелся?       — Я… — он и не мог ожидать каких-то иных слов от Кельи, в слепом неведеньи любви натыкаясь каждый раз на одни и те же грабли. Но жизнь ничему его не учила, и каждая такая выходка когтями ненависти всё глубже и необратимее вгрызалась в сердце с желанием отбить у Феррума способность любить, но… кот противился и не поддавался. С упорным желанием покорить любимую, он неумолимо продолжал наступать на эти грабли. — Я просто интересуюсь! Я никогда не видел его прежде, ясно тебе?       — Раз так, значит ладно, знакомься, — домашняя кошка натянула на морду фальшивую, отвратительно неестественную улыбку и пробурчала: — Знакомься, Мираж, это Феррум. Феррум, это мой любимый, Мираж. Раньше мы жили в разных городах, а теперь хозяева Миража переехали сюда, поселившись прямо рядом с моим домом. Красивый, добродушный, храбрый Мираж покорил моё сердце ещё с самого первого его нежного вздоха… А теперь проваливай, не мешай нашей с ним утопии.       Над Феррумом повисло удушающее молчание. Твёрдые, категоричные слова всего лишь несколькими движениями оголившихся когтей разорвали весь внутренний мир на мельчайшие кусочки, и всё видимое мироздание перед глазами разом потрескалось, выцвело, помутнело, потеряло смысл (если он, конечно, когда-то существовал). Но боль уже давным давно, ещё с детства, была привычной, заглушённой долгим опытом. Почему же сейчас всё начало разваливаться? Почему из-под крепких лап ускользнула земля? Почему к горлу подступил ком, а к глазам прилила солёная жидкость, называемая слезами?       — Да, конечно, удачи вам, — сглотнул бродяга со вздыбившейся пепельной шёрсткой, а потом резким движением сорвал с шеи старый мутно-травяной тряпичный ошейник. Оставив несколько отметин своими клыками, он покорно оставил тряпку у лап кошки, которую любил до схождения с ума, которую не мог перестать любить даже после всего, сквозь что прошёл. — Вот, держи, Келья, не противься, — едко, с ядовитыми нотками презрения проговорил кот. — На память, дорогая.       — Не забуду, каким ты был мерзким, даже без твоего мусора, — расхохоталась Келья, лапой отпихнув засаленный, перепачкавшийся обрывок от некогда красивого ошейника, и лёгкой пестрокрылой бабочкой упорхнула в другой переулок. Назойливый котик, торопливо понёсшийся за своей возлюбленной, был одарён безумным взглядом, полным ненависти и ревностного желания отомстить.       Феррум в очередной раз когтем начертил полоску на отмостке. Но в этот раз длиннее и с более острым наконечником, чем прошлую, так называемую «стрелу любви». «Стрела мести, которая будет преследовать указанную мною цель, пока, в конце концов, всё-таки не пронзит её. Насмерть», — так кот объяснил этот след. Теперь, когда любовь всей жизни была занята, за её сердце нужно биться ещё сильнее, отчаяннее и упрямее. И он будет биться. До последней капли крови.

***

      Высокая трава с силой била по бокам, словно стегающий хлыст, но коту так было даже лучше, полегчало, что ли. Другая боль прекрасно заглушала покалывания с левой стороны груди. А лёд, появившийся вместо перекачивающего кровь органа, лучше всего растапливался переохлаждением всего тела. «Когда-то мой Прямоход так и сказал — клин клином вышибают. Я не знаю, что такое клин, но смысл понял», — мысленно отметил про себя Феррум.       В подушечку правой передней лапы впился острый сук, и из неё брызнула струйка карминово-красной крови. Но бродяге было совершенно плевать. Он просто нёсся, опережая ветер, нёсся неизвестно куда, просто подальше от лабиринта из каменных сооружений Прямоходов, чтобы набрать полную грудь чистейшего, опаляющего гортань свежим морозом, воздуха. «Просто подальше»… — мутная мысль скреблась по черепной коробке, словно хотела покинуть этот дурдом на лапах.       Феррум упал в бессилии. Всё, что он мог делать — лицезреть, как темнеющее небо медленно покрывается бесчисленным множеством крохотных позолоченных звёздочек, вслушиваться в лесные говоры, чей смысл был ему недоступен, с наступлением ночи разбавляющиеся приятным стрекотом сверчков, и рыться в гудящем рое негласных мыслей. Белоснежная птица, концы перьев которой начали чернеть, перестала судорожно дрожать и биться в попытке выбраться из грудной клетки, проламывая некрепкие решётки-рёбра.       «Это была всего лишь разминка, всего лишь тренировка, я не опустил лапы, не бросил преследуемую цель. Дальше всё будет хорошо, вернее, всё будет просто прекрасно, нет-нет, всё будет восхитительно, или даже всё будет идеально»… — пытаясь себя убедить, бродяга всё сильнее и сильнее стал сомневаться в правильности своих поступков. Пока он ещё может исправить ситуацию, нужно выбрать, нужна ли ему такая судьба, или, может, со временем всё разрешится само, только если терпеливо подождать несколько лун?.. — «Да к чёрту! Действовать, значит действовать!»       Найдя силы на ещё пару часов бега, Феррум, взмахнув хвостом, чтобы отогнать непрошенные мысли, устремился обратно домой, в город. Красивая, но далеко не такая идеальная, как Келья, Луна недоверчиво косилась на несущегося бродягу, одаривая его дымчатую спину скользящими по ней серебристыми лучами.