Окровавленное сердце

      Насыщенно-персиковые, перламутрово-вишнёвые, медно-красноватые с тоном медового, блестяще-бронзовые и пронзительно-янтарные потоки света, смешиваясь, генерировали всё новые и новые оттенки пламенистого заката, горящими акварельными красками расплываясь по некогда тёмному ночному небосклону. Затем блистающее чистым золотом светило — Солнце — метко запускало цветастые лучики рассветного света на землю, превращая бледно-мятный травянистый ковёр лета, укутывающий почву, в огненно-багряный, словно воспламенившийся. Мелкие ночные звёзды под напором тёплых рыжих лучей, не выдержав, начали испаряться, словно первый снег, таявший, едва успев коснуться земли, разбегаться, куда успеют, скрываться из виду где-нибудь среди опустошившихся пустынных небес.       Но необратимый процесс осеннего коварства уже начался: прямо с ветки неплодоносной тонкоствольной яблони, растущей у окна шоколадного кирпичного здания, на нос пепельно-дымчатому коту, спокойно спавшему на подоконнике, упал, недолго покружившись в воздухе, зеленовато-лимонный листок. Тот, сонно приоткрыв один глаз, чихнул, и листок отлетел, правда, недалеко. Затем, с мыслью «Раз уже проснулся, значит нужно встать», бродяга сладко зевнул, с закрытыми глазами чуть не заснув опять, и наслаждённо потянулся, думая, что так почувствует себя бодрее. Но голова всё равно подвывала из-за недосыпа, однако ничего уже не поделаешь.       Обуглившимися в языках пламени рассвета обрывками воспоминаний перед глазами промелькнули события вчерашнего дня, а внутри груди трепещущей птицей затряслось и распаниковалось сердце. Продолжая поглощаться рассветным огнём, в груди разгорелся ещё один пожар, связанный с напоминанием о ещё незажившей ране. Бродяга обречённо вздохнул и вновь принялся раскапывать нагромоздившиеся несортированными мыслями горы у себя в голове. Может, среди этих порванных и расплывшихся пролитыми на них слезами и кровью мыслей можно отыскать что-то подходящее? Кажется, да. «Всё, что нужно при себе иметь — оружие, что чуть ли не с самого рождения было у котов, и собранно…»       — Здравствуй, Феррум! — в почти гробовой тишине чей-то звонкий голос мощным взрывом прогремел, отдавая громогласным эхом, в голове тёмно-серого кота. Он сердито нахмурился и мимолётно окинул бледно-сизыми глазами котика. Это был тот самый горчично-песчаный домашний кот, Мираж… — Прости меня за мою назойливость, но я обеспокоился, когда ты, видимо, разозлившись, сорвал ошейник и куда-то убежал! Если дело во мне, то извини меня, но я не напрашивался к Келье в любимого, я совершенно молча на неё таращился влюблёнными глазами! Она сама предложила! А я не мог отказаться…       — Да нет, я всё понимаю, я ни на кого не злюсь, — как можно правдоподобнее ответил Феррум. И тут у него появилась идея, яркая, как величественно возвышающееся Солнце, и окровавленная, как его доламывающееся сердце. — Слушай, а пойдём за мной, я тебе кое-что покажу!       — Что? — наивно улыбнулся Мираж.       — Увидишь! Побежали, скорее! — рассмеялся тёмно-серый, едва сдерживая очередной припадочный приступ ярости, и понёсся в сторону переулка. Тупикового, мглистого переулка, где почти никого никогда не бывает. Впрочем, этот тупик служит чисто для расположившихся там железных баков с мусором.       Благо, неместный домашний котишка, прибывший в этот город совсем недавно, ещё расположения многих улиц здесь и не знал, а значит, ему приходилось доверять исключительно уже долго проживающим тут котам, и если Феррум коварно завернёт в «мёртвый конец», то у Миража не возникнет расспросов по этому поводу. Он просто будет повиноваться, полагаясь на более обширные знания Феррума.       Прибыли. Светло-золотистый котик изумлённо рассматривал тупик, вопросительно косясь на дымчатого бродягу. Тот, притворно начав рыться в мусорном ведре, «в поисках того, что хотел показать!», как полагал наивнейший Мираж, неожиданно резко обернулся и прижал крепкими лапами слабого кота, нанося неглубокие, но зато длинные раны. Противник с ужасом пытался вырваться, но чем больше сопротивлялся, тем сильнее Феррум давил ему когтистой лапой на горло. Вскоре безумные визги сменились едва слышимым хрипом, и тут тёмно-серый кот, якобы сжалившись, задал вопрос:       — Приятно, правда? Но даже если я тебя днями бы пытал, это бы не сравнилось со страшной пыткой, терзающей мою грудь все тридцать три луны, которые я любил и люблю сейчас Келью. Что ты хочешь сказать напоследок? — с напускными нотками «любезности» захлёбывался кровожадным смехом Феррум.       — То, что Келья не выбрала тебя, не значит, что я виноват… — выдавливая из измученного тела последние силы, чтобы фраза получилась максимально членораздельной, прохрипел Мираж, а его рот медленно начал заполняться хлестнувшей из горла кровью.       — До твоей мышиной головушки ещё не дошло? — с каждой минутой бродяга становился всё безумнее и безумнее, а льющийся из него смех не мог прекратиться. — Я устраняю конкурента! То есть тебя, — коготком указательного пальца кот начал проводить линию на шее домашнего. Кровь буйным фонтаном выплеснулась прямо Ферруму в морду, но тот, вместо того, чтобы противиться и отплёвываться, наоборот — блаженно слизнул алые капли с губ и почувствовал сладкий вкус. Вкус мести.       Предсмертные судороги агонии длились недолго. Вскоре пушистенькое окровавленное тельце, содрогнувшись, издало последний хрип, и его веки навсегда сомкнулись. Холодный пол, уложенный плоской плиткой из мраморно-серебристого камня, рядом с трупом окрасился сочным багряно-малиновым цветом, который растёкся почти до самых стен. Липкая жидкость запятнала и бродягу, вся передняя часть, от головы до передних лап, была ею залита.       Тёмно-серый одиночка поднял мутные глаза к небу. Невесомую лазурь вытеснили свинцовые оскалившиеся тучи, а по шкуре начали с упорной ненавистью лить струи безжалостного мёрзлого дождя. «Небо сердится за убийство этого никчёмного котишки? Да мне плевать, облейте хоть тысячью ледяных ливней!» — ярость бешено точила когти о внутренние стенки черепа Феррума.       Лёгким прыжком забравшись на покосившийся забор из давным-давно прогнивших досок, кот направился в сторону лесного ручья. Если Келья увидит его в крови, то сразу поймёт, что зверское душегубство совершил именно он, из-за переборовшей его ревности, и тогда бродяге точно никогда не видать тёплых тёмно-синих глаз, не чувствовать нежных прикосновений пышноватого хвоста… Горькое осознание реальности давило на лапы, и они подкашивались, словно после двухдневного беспрерывного бега. Ненависть к самому себе ледяным кипятком забурлила в венах, отстраняя ненависть к Миражу. «Совесть», — сразу понял Феррум. — «Самое гадкое, что существует в мире, помимо неразделённой любви»…       Шумный плеск прохладного ручья у окраины широкого леса должен был успокаивать, но белоснежная пташка с почерневшими кончиками крыльев и хвоста, заточённая в грудную клетку, истерически долбилась о рёбра, потому что в своём жилье ей жутко не хватало воздуха. Не обращая внимания на психи сердца, Феррум, прополоскав лапы и отмыв ими грудку, а затем и морду, опять взглянул на небо. Крепкими цепями обвив ясную лазурь, свирепые грузные тучи выливали из себя водопады дождинок. Из-за тяжести ливневой воды коту было трудно высоко держать голову, поэтому он перестал рассматривать чёрные облака и отправился обратно в город, под защищающие от дождя крыши.

***

      Душераздирающие вопли пронзили тишину, лишь слегка разбавляемую журчащими звуками стекающей с крыш воды. Сладко-медовый знакомый голосок с ужасом кричал, вскоре затихнув, превратившись в беззвучное рыдание и всхлипы. Всё тело затрясло и пронзило жгучими пулями безграничного горя. И без того неяркие глаза из-за слёз совсем потемнели, потухли.       — Этого не может быть! — отрицание произошедшего не сбавило захлестнувших пшенично-горчичного цвета кошку волн отчаянья и обжигающей морозом печали. Сами по себе оголившиеся когти царапали мраморную скользкую плитку, оставляя ими неглубокие четыре полоски. — Пожалуйста, кто-нибудь, скажите, что это обман зрения!       Плеч коснулся чей-то хвост. Кошка боязливо вздрогнула, но тут же презренно отстранилась, поняв, кому он принадлежит. Грозно сверкнув взглядом цвета индиго, она шикнула на пепельного бродягу и, плача, убежала, уведённая глубокой грустью в неизвестном направлении. Кот вздохнул и устремился за ней, за своим личным неотразимым ангелом, к которому звала любовь, призывая успокоить и стряхнуть с промокших насквозь крылышек капельки горестного дождя.       — Стой, — выдохнул бродяга, лизнув домашнюю в ушко.       — Отстань, Феррум! Прошу, проваливай! Пошёл вон! Вон, слышишь? Паршивый, блохастый, никчёмный ком свалявшейся шерсти! Пожалуйста… иди отсюда… проваливай… я не хочу никого видеть… не… хочу… слышишь?.. — бедняжка захлёбывалась плачем, с непосильным трудом пытаясь хоть чуть наполнить лёгкие свежим после ливня воздухом. Из-за слёз перед глазами всё расплылось, но их было так много, что смахнуть их обычным хлопаньем ресниц было сложно.       — Тише, тише. Тебе не идут слёзы, моя дорогая красавица Келья. Пойдём за мной, там сухо, а я тебе ещё и рыбки принесу, — Феррум прижался к горюющей кошке, подпирая её, и они вдвоём маленькими шагами отправились вперёд, где солнце медленно сползало к линии горизонта.

***

      «Он был так нежен, так хлопотал надо мной! Пришёл весь мокрый, но зато с маленькой блестящей рыбкой в зубах специально для меня… Осыпал искренними комплиментами и пожеланиями, не переставая поглаживать по спине… Так что же это получается, идеальный кот был совсем рядом, а я его всю жизнь отгоняла, как муху?» — удобно устроившись на своей бархатной золотисто-оранжевой подушке, подумала Келья, но наплывающий на сознание сон не дал ей продолжить размышления. Зато снился ей он — заботливый и добродушный Феррум.