Окровавленное сердце

      Май. Воистину прекрасный месяц. Идеальное время, когда все прелести весенней поры смешиваются с наступающим летним временем года, кружась в ветреном, тонком, чувственном танце лёгкой прохлады и знойного потока горящих блеском золота лучей, соединяясь в яркий контраст приятных, мягко обволакивающих, весенних и летних температур, вливаясь в одно целое, совершенное, безупречное, великолепное, превосходное, блестящее бархатной мятой и полупрозрачными кристалликами изумруда — в май.       Ручьи, не переставая распевать звенящую весенней радостью задорную песенку в любое время года, кроме зимы, разливались, журчащими нотками голоса не давая о себе забыть, не только по земле, освободившейся от зимних стуж, но и окутывали сердца, позвякивая в них свежим, прохладным наслаждением, проникали мерцающими проблесками голубовато-лазоревой ласковости в глаза, заполоняя блестящими струйками яркой воды душу, пропитывая её энергией просыпающейся жизни.       Пламенный, горячий зной, опаляющий своим дыханием пушистые шкуры, навевал такие же огненные и жгучие, чертовски страстные и манящие чувства, тянущие за собой вперёд, в раскалённые объятья любви, в сжигающие пляски голодных языков бушующей стихии, в испепеляющие жаром безумства воспламенившегося пристрастия, во вскипевшие волны кроваво-красной воды, во всполыхнувшие огнём страсти леса, прожигая шерстяной покров о погрызенные пламенем ветви.       Грибной дождик, а бывало и обезумевший, изо всех сил хлещущий по земле ливень, несмотря на свою противоположность огню, не остужал накопленной пылкости пристрастий, но и не подбавлял в неё новых дровишек. Он проникал своими прохладно-тепловатыми каплями в сердце, и эти дождинки, медленно стекая, оставляли за собой мокрую дорожку — след, вызывающий на душе неизвестную светлую печаль, порой даже хмелящую и заставляющую поглубже зарыться в запутавшиеся клочья мыслей.       Пара, которую многие в городе прозвали семьёй с интересной историей, по прежнему жила, впитывая в себя каждое прелестное мгновенье, даже когда другие хорошего в чём-либо не находили. Тёмно-серый кот и полосатая светло-золотистая кошка не отказались от своей оптимистичности, а в один из свежих майских вечеров, пропитанных сумраком грядущих белых ночей, так и вообще — стали вдвойне счастливее.       Пополнение! Два крошечных, миленьких, прекрасных комочка. Чуть побольше и попушистее — котик. Его светлая, песчано-горчичная шёрстка, как у мамы, была покрыта дымчато-пепельными мраморнообразными полосочками. А вторая, щупленькая и короткошёрстная — кошечка. Песчано-ванильный мех, покрытый едва видными тускло-шафрановыми полосочками, прерывался крупными подпалинами тёмно-серого, как грозовые озлобившиеся тучи, цвета. Про неё Феррум даже пошутил: «Помнишь, зимой мы фантазировали, как ты, Келья, будешь выглядеть с кусками моей длинной шерсти? Ну… теперь мы знаем — как-то так!»       Про имена двум малышам, не задумываясь о этой важной вещи заранее, родители тоже довольно долго думали, расхаживая кругами по красному бархатному ковру. Причём, сильно озадачившись и напрягшись, серьёзно раздумывала только Келья — Феррум кружил возле неё и придумывал всякие странные и даже глуповатые, смешные имена. «Келлум и Феррья! Не, ну что тебе не нравится? Звучит необычно, гордо, величественно!» — от такой фразы кошка не сдержалась и невольно прыснула.       Остановились на именах Фантазия и Феликс. Понравилось обоим родителям, хотя Феррум всё ещё смеялся над своими собственными вариантами, примеряя их на детках.

***

      Когда бархатное, яркое лето в зелёной накидке, коварно подкравшись в самый тыл мая, уже опаляло его своим горячим дыханием, раскачивая пышные кроны деревьев, котята раскрыли глазки. У обоих были одинаковые, выразительные, насыщенные, восхитительные — алмазно-небесные, перламутрово-голубоватые взоры с нежным, почти незаметным отливом искристой, предвечерней темноты.       Тогда они сразу принялись изучать цветастый, пестреющий мир, а Феррум и Келья, улыбнувшись, с радостью проводили им экскурсию по улицам, тщательно за ними присматривая, вглядываясь в полумрак переулков и прислушиваясь к малейшим колебаниям звуков.       Но тут Феррум как-то случайно узнал, что в середине весны, где-то в апреле, шайку Бронзового Орлана порвали три гигантские псины, хозяином которых был Прямоход Монеты — серебристой кошки, подруги Кельи.       Он выдохнул. Значит, всё будет спокойно. Или нет?       Ведь настроившись на оптимистичный, сладостный лад, он перестал замечать янтарный проблеск глаз во мгле.