Окровавленное сердце

      — Выпусти меня, тварюга, — разъярившись, требовал тёмно-серый кот. Он стоял на обугленной лысой поляне, слегка припорошённой пеплом, дрожа то ли от холода, то ли от отчаянья, то ли от пробирающей до костей ненависти. — Я буду бороться за свою свободу! Если потребуется, я убью тебя вновь.       — Что ты можешь сделать неосязаемому бессмертному призраку, Феррум? — по опушке прокатился сумеречный страшный гогот, сотрясая разламывающиеся на щепки чёрные деревья. Песчано-горчичный полупрозрачный, но с оттенком смольного, кот плавно левитировал, выжигая второго своими пронзительными огненно-янтарными глазами.       — Мираж… тебе не хватило того, что «за тебя отомстила» шайка Бронзового Орлана? — дымчато-пепельный кот, названный тёмным духом Феррумом, не прекращал упрямствовать. В конце концов, несколько дней бесцельного заточения, капающего ледяным кипятком на нервы, вызвали целый пожар злостной ярости вперемешку с только-только начавшей исчезать ревностью.       — Нет, пхах. Ты всё равно, гад такой, выжил. Но раз ты такой упорный, я могу выпустить тебя. Но, поверь мне, это будет дорогого стоить, — мглистое приведение, договорив, поперхнулось частичкой горького пепла. Его несуществующее тело насквозь пробило дрожью, прогнивающие лапы подогнулись, и он рухнул на почерневшее подобие травы. Феррум усмехнулся. — Скажи Келье правду. Скажи её прямо кошке в морду!       Бродяга обомлел от таких слов. Они ударили по его ушам хлестнувшей плетью, залив прогнивший тлеющий кусок королевства Кошмаров воображаемой вишнёво-рубиновой кровью. Как отреагирует неотразимая красавица Келья, которую кот добивался тридцать три луны, и, наконец-таки, добился? Но не будет ли ей тяжелее, если возлюбленный так и не пробудится ото сна? Как лучше поступить, какой вариант выбрать? «Если выберу первый, то она сойдёт с ума от горя, а я с раскрошенной душей буду ходить отшельником всю оставшуюся жизнь. Если выберу второй, то она всё равно сойдёт с ума от горя, а я так и останусь тут, навечно запертый в отвратительном кошмаре. Как же трудно…» — смятение, подбираясь волной тумана к разуму, попутно расцарапывала всё на своём пути, и из-за этого всё тело Феррума свело в судорогах. Но ответ подкрался сам.       — Я готов открыть ей правду, — смирённо кивнул кот, а перед его серовато-лазурными глазами промелькнули самые ужасные картины: вновь заплаканные индиго глаза, окровавленные аккуратные лапки, коготки которых царапали каменный пол, своя кровь, стремительно растекающаяся красным пятном по полу… неужели Келья действительно совершит такие зверства против своего любимого?..       — Ну ладно. Но я пристально за тобой слежу, ком мерзкой шерсти.       Воздух! Чистый, свежий, тёплый воздух наполнил лёгкие, а тусклые глаза зажглись, воссияв искорками энергии и бескрайнего счастья. Глаза обступили привычные стены Кельиного дома, а сама пшеничная кошка с мраморно-узорчатыми медноватыми полосками, видимо, отчаявшись, распласталась по дивану, безразлично глядя в светлый потолок. Пыльно-серый кот вскочил с подушки, разминая затёкшие лапы от неудобной позы, в которой он пролежал несколько дней, резвым вихревым ветром пронёсся по комнате и в один прыжок оказался на диване рядом с любимой.       Та, изумившись, удивлённо моргнула, и её тёмно-синие с лиловым оттенком глубокие глаза в миг наполнились искристым мерцанием радости. Кажется, кошка хотела что-то сказать, но все слова беззвучно разбились в дребезги о стенки черепушки. Когда завязший во сне на несколько дней любимый, идеальный Феррум всё-таки очнулся, и пустоту опять заполнили салюты благоденствия, а в груди вспорхнула, мягко касаясь лоснящимися пёрышками стенок, синяя птица. Но… что же с ним случилось?       — Слушай, что произош… — Келью перебил задрожавший, прерывистый голос Феррума:       — Мне срочно нужно тебе кое-что сказать! Это я, я его убил, можешь мучить меня сколько влезет, давай! Давай, не жалей, я знаю, как ты меня теперь ненавидишь…       — Воу, попридержи собак… Я понимаю, с тобой что-то случилось, тебе нужно оправиться. Пойдём на кухню, там есть и прохладная освежающая вода, и вкусная порция еды тоже заждалась, — домашняя сразу принялась хлопотать и нежно заботиться о коте, восприняв его слова, как бред ещё не пришедшего в себя сознания. «Ну ничего! Как бы то ни было, дальше всё будет хорошо, нет, прекрасно! Надеюсь».       Феррум не стал с красавицей спорить. Она просто ничего не знала и знать ей было нежелательно. Да и возможно, что таким образом он вообще сейчас увильнул от тех страшных сцен, виденных в воображении ранее… «Нет, не увильнул», — хохотнул голос, вызывающий исключительно лишь порывы гнева, уловленный лишь ушками Феррума. — «Пока она не поймёт истинный, подлинный смысл твоих слов, ты всё ещё мой должник, паскуда».       Конечно, городская горьковатая дичь была привычнее, но и к этим мясным кубикам в соусе из пакета он уже приспособился. На языке они, перемолотые зубами, превращались в витиеватые узоры какого-то приятного, сочного, солоновато-сладкого вкуса, который трудно описать. Просто очень вкусно, хоть и необычно. А вода, которую кот пил либо из луж, либо из ручейка, пробегающего вокруг леса, там была подпорчена плохой экологией, тут — она была идеально чистой, свежей, тоже с каким-то оттенком вкуса.       — Легче? — промурлыкала кошка, брякнув ошейником и вопросительно блеснув глазками.       — Мне и не было тяжело, — буркнул Феррум, а всё приятное, только что чувствовавшееся на языке, как лапой сняло. Вместо этого пасть наполнилась горечью, мешавшей говорить, поэтому он уже не произносил, а с усилиями выдавливал слова. — Это правда. Я убил Миража. Я просто ревновал… я так тебя любил, влюбился сразу, как увидел! Понимаешь?       — Нет, не понимаю… не верю! Ты же меня так лелеял, когда я как в воду опущенная ходила, заботился, хранил, как зеницу ока, — пролепетала Келья, а перед глазами потемнело и закружилось. Она не верила в его слова. Не хотела верить.       — Это и было моим планом! Проникнуть поближе к тебе, чтобы ты поняла, какой я хороший, — это было просто невыносимо! Рот жгло от выговариваемой речи. Феррум весь трясся, лапы едва выдерживали вес тела, а щёки предательски промокали под несдержанным потоком солёной жидкости.       — Ясно, — кратко бросила кошка напоследок, а затем ушла. Причём не убежала в истерике, а молча, медленно покинула кухню. Бубенчик на тёмно-синем ошейнике печально звякнул, нарушив гробовую тишину, но вскоре дымчатый кот остался в помещении один, глядя покрасневшими от слёз глазами на приоткрытую дверь.       «Доволен?» — мысленно спросил бродяга, глядя в угол кухни, покрытый мраком, где его преследовали два янтарных огня. «Ещё как! Но я думал, она тебя порвёт на кусочки. Хотя с твоей душой она так и сделала, верно?» — проронив эти слова, солнечно-оранжевые глаза растаяли в воздухе, а голос духа мёртвого, преследующий Феррума, исчез из памяти, словно его кот никогда и не слышал. Но Келья… кажется, бедняжка была накалена до предела. Столько всего произошло всего за полгода — и ведь даже не каждый выдержит! — и это признание стало, видимо, последней каплей.

***

      Клокастые серебристые тучи роняли белые хлопья, а те, прежде чем коснуться земли, кружились на вихревом ветре, затеяв безумные резкие пляски. Потускневшие голубовато-бирюзовые небеса опаляли шерсть кошки ледяным дыханием. Шкура уже давно была припорошена тонким слоем снега, но холод совсем не ощущался — пожар в груди прекрасно согревал, причём немного перестаравшись.       Сейчас совет или просто доброе слово от друзей было бы как нельзя кстати, но, наверное, их заперли дома без возможности выбраться из-за нагрянувших кусающихся морозов и чересчур буйной и завывающей пурги. Поэтому Келья одиноко сидела, заметаемая крупными хлопьями, а её красивые ночные глаза взирали на безмолвные небеса, сохраняющие холодность и неприступность, ибо открывались они только особенным, избранным, тем, кому удаётся уловить и даже понять их неразборчивый таинственный шёпот.       Кажется, со свистящей порывистой вьюгой в уши залетел чей-то голос — нежный, щебечущий, слегка подрагивающий. Пропитанный грустью и сочувствием, он сожалеюще прошептал кошке что-то. Но эта же вьюга, громко завывая и дробно клацая ледяными острыми зубами, мешала разобрать сказанные слова. «Небесный голос, неужто он?» — прошептала Келья, подняв голову к шёлковому выцветшему полотну, нацепленному куполом на мир, походящим на что-то типа натяжного потолка. «Нет, глупышка…» — этот же глас вновь прозвучал, но уже над самой головой.       Келья робко обернулась, ожидая увидеть кого-то незнакомого, но… да, именно он, навязчивый, ненавистный, предавший, прилипший к ней, как жвачка, любимый до глубины души, неотразимо восхитительный и в целом очень идеальный, стоял перед ней. На его морде горели пасмурно-потускнелые серо-небесные глаза, выражающие глубокую грусть, и была натянута горькая улыбка, пропитанная тоской и сочувствием. Его мягкий хвост коснулся плеча, и как бы не хотелось врезать ему с выпущенными когтями, оставив длинные отметины на память, вдыхать аромат его пепельной шубки и вглядываться в мерцающие проблески матового взгляда хотелось ещё сильнее.       Кошка смотрела на него, пытаясь что-то своим взором прожечь, но огонь ненависти мгновенно потухал, оставшись лишь невидимым пеплом, превращаясь в теплоту нежной любви. Низкое протяжное рычание, так и норовившее сорваться и прозвучать в реальности, на деле оказалось лишь тихим-тихим рокотом ласкового, насмешливого хохотания. Разъярённое махание хвостом, должно бывшее перейти в стегание по бокам предавшего кота, в итоге оказалось бархатным поглаживанием по его тёмно-серой спине. В непрекращающийся костёр чувств этот кот закидывал целый шквал хвороста одним своим пребыванием, двоякое чувство ненависти и безграничной любви перерастало в нечто страшное и странное, но совладать с собой у Кельи не находилось сил — эти глаза, скрытые под оболочной неясности, загадочности, полностью лишали их, умудряясь даже оставлять в минусе. И ладно, если бы кошка просто отвела взгляд, но эти два огонька так манили, так притягивали…       Над этой парочкой, неподвижно стоящей рядом друг с другом, припорашиваемой снегом, нависло удушающее молчание, но слов не надо было. Одно выражение мордочки говорило обо всём, о чём было нужно — мягкое сочувствие в глазах, сладостная лёгкая улыбка, глубокая скорбь и мольба простить. Келья, дрогнув, всё понимала. Феррум знал к её ранимой, хрупкой натуре подход. Знал, за какие струны нужно дёрнуть, чтобы прозвучала восхитительная мелодия её души. Точно рассчитал всё, что будет происходить. Нашёл тот самый, из чистого золота, со вставками из рубиновых кристаллов и маленьких страз сапфира — ключ от Кельиной души.       Этот кот проник ей в сердце, легким блеском нежного взгляда вскрыл все двери, заглянул в каждый потайной уголок, а ведь почти всё провернул, просто находясь рядом с Кельей и вглядываясь ей в тёмные сине-фиолетовые глаза, видя словно сквозь её оболочку из костей и плоти. Он подчинил её себе, вернее… она сама подчинилась, не упрямясь и не сопротивляясь. Присутствие этого кота было наижеланнейшим, каждое его прикосновение — самой яркой мечтой, а лилейные, ласковые нотки, закрадыващиеся в его голос — необходимые, как воздух, пробирающийся в каждую клеточку тела, напитывающий жизнью. И лишь после смерти Миража Келье удалось заметить свой идеал, маячащий вокруг неё и сам пытавшийся кошку добиться.       — Ну сколько можно сидеть и мёрзнуть на нешуточном холоде? — сказал Феррум, лизнув подрагивающую домашнюю в пшенично-золотистое ушко. — Пора домой, дорогая.       Дорогая, любимая — сейчас как никогда было приятно слышать эти слова. И предательство, жуткое зверское душегубство — забывается в один только миг, лишь бы он был с ней и никогда-никогда не смел оставить одну…       — Когда ты со мной, мне никакие холода не страшны. У тебя довольно длинная и очень пушистая шерсть, как-нибудь поделишься? — и последнее слово оборвалось, накрывшееся плещущей волной звонкого, заливистого смеха.       — Для тебя мне не жалко хоть всю свою шкуру снять и подарить, но… как ты себе представляешь такую картину: я, в некоторых местах без меха, словно лишайный, и ты, восседаешь на высоком сугробе, как на троне, с золотисто-дымчатой пятнистой шерстью! — Феррум тоже разошёлся в звенящем, клокочущем хохоте.       — Ладно, так уж и быть, пойдём домой, ненаглядный мой, — сказала домашняя, когда парочку вновь ударил ледяной пронзающий порыв ветра. На мордочке Кельи тоже лучезарно засияла улыбка. «Как бы не хотелось этого признавать, но Феррум не зря убил Миража. Как я была слепа, не замечая этого тёмно-серого несравненного кота?..»       Горчично-песочная кошка с узорными бронзово-шоколадными полосами, взмахнув объёмистым хвостом, устремилась в сторону своего дома. Тёмно-свинцовый кот помедлил, подняв голову к небесному пологому склону. Сейчас он был как никогда низок, придавливал бродягу к земле, заставляя всё сильнее вжиматься в заснеженную почву, чтобы не оказаться раздавленным. «Ты ничего не добился, Мираж. Она тебя никогда не любила», — гордо заключил Феррум, а затем с криками «Хэй! Меня подожди!» вдогонку понёсся за своей возлюбленной.

***

      Весеннее ласкающее тепло солнечными ручьями разливалось, распевая переливчатым журчащим голосом песни на своём неизвестном языке. Под их напором снежный покров стремительно, молниеносно обращался в ничто, и от строгого правления зимы остались лишь небольшие проталинки. Трескающийся от мороза зимой воздух прогрелся, наполнился приятным ароматом свежей влаги. Оголённые ветви ещё не обрели мятно-салатовых почек, но в каплях растаявшего инея блестели потрясающими хрустальными огоньками.       Самая первая в этом году травка упорно пробивалась, и крошечные, едва заметные росточки улыбались светлой земле, гордо покачиваясь на поглаживающем их милостивом, радушном ветерке. Помутнённое небо сменило свой блёклый серовато-бирюзовый оттенок на насыщенный, сочный васильково-кобальтовый цвет с лёгкой ноткой сапфирово-голубоватого. Весеннее добродушие, подкрадываясь, вселялось в даже самые замёрзшие сердца, растапливая абсолютно любой лёд.       Но самым главным «праздником» этого прекрасного малахитово-фисташкового времени года было весеннее обострение. И вовсе не зря в народе распространилось словосочетание «мартовские коты», ведь именно на этих четвероногих одурманивающие и пьянящие ароматы расцветающей жизни действовали сильнее всего, навек, а может быть и на коротенькую недельку, соединяя чьи-то сердца.       Пшенично-шафрановая кошка и серо-стальной кот подставили свои распушённые шубки сладким соломенно-золотистым потокам греющего солнечного света. Они оба блаженно прикрыли глаза, но безостановочно, непрерывно переглядывались горящими бархатистой любовью взглядами. После стольких горьких событий, после горестных завываний, после заливающихся карминово-багряной кровью отчаивающихся сердец, после стольких ужасов, переживаемых с трудом — эти двое вместе, наслаждаются сахарно-медовым счастьем, разделяя его друг с другом. Теперь им ничего не мешает в полную силу вдыхать благоухание пленяющей, сладостной прелести весенней поры.       В звёздные, сияющие великолепием ночи они затевают пляски горячего, пламенного пристрастия друг ко другу. В объятиях согретого дождя они вдвоём несутся, подлетая, окрылённые любовью, по лужам, расплёскивая грязноватую мутную воду. В огненные светлые дни, опалённые весенне-летним майским зноем, эта парочка всматривается в уплывающие скопления перистых облачков, представляя, как самые желанные мечты с каждым часом становятся всё более реальными и ощущаемыми. В пасмурные, нахмурившиеся и неприветливые деньки кот с кошкой отправляются в пустынное, поросшее высокой травой поле, оживлённо пробегая в зарослях и непрестанно шурша ими. По туманным, влажным утрам они, блаженно, с удовольствием полными лёгкими вдыхая сыроватый воздух, по-детски смеются, с трудом разглядевши друг-друга на расстоянии всего нескольких лисьих хвостов.       Отныне они живут каждым мгновеньем жизни, отстранив сокрушающие и разъедающие их души скорбь, печаль и горести, отныне слёзы теперь исключительно из-за наполнившего разум счастья, отныне они по-детски радуются каждой незначительной мелочи, отныне каждое друг ко другу прикосновение пропитано карамельным манящим наслаждением, отныне каждое желание обязательно исполняется, отныне огонёчек в глазах всегда переливается искристым сверканием влюблённости, благоденствия и нескончаемой жизнерадостности, отныне все раны двоих побитых сердец залечены, и о них вспомнить будет уже куда труднее, нежели раньше…