Все в порядке

***

Но утром они так ни в чем и не разобрались.

***

Одеяло валялось на полу, а простынь была скомкана из-за беспокойного сна одного из них. — Ти, что тебе снилось? — Э-э-э, — в голове один за другим всплывали кусочки сна. Отвратительного сна, — Эм, а что такое? — Ты плакал во сне и бормотал мое имя, и я подумал, что стоит тебя разбудить. Да, разбудить действительно стоило. — Не помню, чтобы мне что-то снилось, — помедлив сказал Тарьей, — Наверное, ужасы какие-нибудь. Но оба понимали, что все он отлично помнит. Да и Холм отчетливо слышал «Хенрик, уйди от нее, только не она, нет! Там должен быть я» и понимал, о ком у него сон. Только сейчас он осознал пиздец всей ситуации, и какой он мудак. Целоваться с другой на глазах любимого человека — измена, даже если он дал на это согласие. Он дал согласие, но не потому что не против, а потому что не мог отказать. Он пожертвовал собой ради комфорта и интересов Холма. Тарьей был ебаным мазохистом. Как можно было так поступить? Как, твою мать, можно было даже заикнуться о другой? Хенрик и сам не помнил, как пришел к такому заявлению. Да черт возьми, он даже не помнил, как говорил ему об этом. Может, он был под чем-то? Или в нетрезвом состоянии? Да он и этого не помнил. Все происходило будто в тумане. Это сон? Он ущипнул себя и тихо вскрикнул, на что получил удивленный взгляд Му. — Как же я люблю тебя, Холм, — Тарьей поглаживал пальцем скулы любимого, потихоньку спускаясь к губам. Большой палец немного оттянул нижнюю губу, заставляя рот приоткрыться. — Уже и расстаться не хочешь? — Хенрик расплылся в широкой блядской улыбочке, в такой самодовольной, что захотелось вставить ему в рот кое-что, что по идее не должно быть там, и убрать эту улыбку с его пухлых манящих губ. Му эти слова не то, чтобы задели, но напомнили о сделанных вчера выводах. Поэтому он, желая смыть с себя остатки вчерашнего дня поднялся с кровати. И совершил громадную ошибку. Голова жутко болела. Тихое «блять» сорвалось с уст. — Ложись обратно, сейчас принесу. Через несколько секунд в дверном проеме появился Хенрик со стаканом воды и парой таблеток.

***

— Ты такой горячий, — Холм поцеловал Му в лоб. — Боже, давай не сейчас, у меня голова болит, — вот чего чего, а секса сейчас никак не хотелось. — У тебя температура похоже. Стоп. А ты о чем подумал? — опять эта блядская издевательская улыбка. — Иди в зад, Холм, — Тарьей по-детски надул губы и повернулся к Хенрику спиной. — Да я-то всегда "за", но у тебя же голова болит. — Заткнись, — он отодвинулся еще дальше от Холма. — Ты так с кровати упадешь. — Ты придурок, — не подвинулся, но перевернулся на другой бок, лицом к лицу. — Кто бы говорил. — Любимый придурок. Вместо слов Хенрик притянул Тарьей ближе и поцеловал. Поцелуй получился немного странным. С одной стороны пропитанный нежностью и любовью, а с другой отчаянием и тоской друг по другу. Когда они вместе, никто другой им не нужен. Они друг для друга целый мир. Целая вселенная. Дом. — Но все-таки померь температуру. За таким Тарьей можно было наблюдать вечность. Немного уставший, милый, с покрасневшими щеками, с полуприкрытыми веками, как ребеночек. Очень сексуальный ребеночек. — Да у тебя 38. Где ты так? — Простудился, может. Дождь же был, а я не смотрел куда шел. — Еще и пива под дождем холодного сколько выпил. Будем лечится, значит. — А ты знаешь, говорят, что хороший секс отлично лечит, — поиграв бровями, произнес Му. — Нет, Тарьей. Лекарства. Пока что только лекарства.

***

В Холме проснулась мамочка. Весь день он бегал то делать чай, то варить супчик, то прибегал, целовал Му в лоб, шею или губы, то заставлял его принимать лекарства. И это казалось таким правильным, таким уютным и домашним. Столько всего пережили вместе, а даты - не главное.

***

Все было хорошо. Но ведь после белой полосы идет черная?

***