Любовный треугольник в одну сторону

Тоука отошла на пару шагов, слыша параллельно, как сильно стучит ее сердце, отбивая ритм уже не вальса, как в порывах влюбленности, а марша, изображая нервную тревогу, кровь в жилах стыла и в какой-то момент девушка допустила к себе в голову мысль о том, что ей бы хотелось, чтобы сердце остановилось на месте. Канеки не был уже тем, кого она видела с самого начала, в ком разглядела объект собственной любви, не с кем хотела прожить часть своей долгой жизни и делить последнюю человечину. Все ушло далеко в забытьи, где она лелеет эти ласковые воспоминания о прекрасном и чувственном человеке с белоснежными волосами, которые навсегда оставят для ни память о страшных мучениях, но и о ласковых моментах между ними, когда они оба лежали в обнимку, а девушка могла перебирать его волосы и слушать, как тихо, положив ей голову на грудь, парень ластится к ней и шепчет слова безграничной любви. Но все это исчезло, не оставив и пушинки праха о тех временах, она не могла больше в этих темных глазах увидеть что-то, кроме безумия. Там не было той самой любви, когда оба сходят друг по другу с ума, это уже одержимость и болезнь, которую и в века не выдурить из него. Клишированным «ты все еще есть где-то внутри» и держанием за щечки тут больше не ограничишься, это реальность, жестокая и беспощадная. Здесь нет для них хорошего конца с воссоединением семьи, есть только жалкие клочки воспоминаний, сожженных писем и остатки слез, которые синеволосая девушка роняла у кроватки малютки, замечая в младенце черты своего любимого. Все хотели, чтобы случилось то иначе, чтобы выглянул лучик солнца и озарил их лика, дабы ум Кена просветился и вновь стал чист, как и раньше. Сейчас у нее была только одна мысль – защитить свою малышку, которая пока спокойно спала и не подозревала, что отец решил навестить ее маму. «Нельзя вмешивать в эти дела ребенка, - решила девушка, кусая губы и продвигаясь дальше в комнату. – Она ни в чем не виновата, а тем более в том, что ее папаша стал психопатом.» - То-о-о-о-ука-а-а-а. Протянул Канеки, ему просто надоело ждать, можно было даже заметить, как у него от некого странного возбуждения течет слюна, которую он еле-еле успевает сглатывать. Зрачки сужены до маленьких точек, которые пристально наблюдают за потенциальной жертвой, в своем безумстве он не замечает даже маленькую кроватку с младенцем. - Кем же ты стал… Девушка не выдержала первой эту ноющую и зудящую паузу, но слова оказались очень громкими в столь звенящей больной тишине, она так и проникла в уши, не давая толком соображать. Медленно ступая по полу, тот услышал скрип и моментально обернулся вокруг себя, как пес, но затем осознал, что это лишь половица под носком обуви и усмехнулся. Все же, настигнут его еще не скоро. - Кем я стал? Да я же люблю тебя, Тоука, так сильно люблю, ты даже не представляешь, как сильно, мое сердце бьется в такт с твоим, хочешь, мы это проверим? Поверь, ты будешь рада результ… - Канеки! Синеволосая, не побоявшись, ступила к нему ближе и уже протянула руки, дабы схватить своего насильника за плечи и хорошенько встряхнуть, но тот перехватил ее запястья и прижался губами к белоснежной коже. В самом извращенном свете тот облизнул выступающую косточку на руке и присосался к месту, из-за чего почти что получил пощечину, но уже поздно, жертва в ловушке. - А помнишь, как мы лежали в твоей комнате? Да-да, на той кровати, где свершилось наше чудо, я никогда не забуду тот момент, когда ты так вилась подо мной, я так люблю тебя… - Ты больной. Тоука с силой вырвала свою руку, разглядывая след от его зубов, который прочно теперь въелся в ее кожу и вряд ли сотрется. - Мы ведь хотели стать одним целым, дорогая, может позволишь судьбе это совершить? Она ведь так желает нашего воссоединения, ну же, ты ведь видишь, я стал еще лучше, разве не красавчик? И разве я не прекрасен и не еще более привлекателен для тебя? Вот ты – определенно да, твои формы стали округлее, так аппетитно выглядит… Он разразился смехом, от которого волосы на голове девушки зашевелились, удивительно, как от такого шума не проснулся маленький ребенок, который был в метрах трех от Кена. - Давай же. Решайся, слейся со мной в одно целое, дай перемешаться нашей крови и наконец мы начнем новую жизнь, все снова, понимаешь? Больше моего внимания к тебе, разве не здорово? Чуть дернув головой, Канеки легкой поступью за пару прыжков преодолел расстояние и оказался перед своей возлюбленной, которая источала приятный запах, вот только не хватало чего-то в этом, а именно аромата только что зарубленного мяса. Поверьте, оно имеет свой запах, кровь придает еще и немного железа ко вкусу, но кого это волнует, когда рядом ходит такая прелестная добыча. - Я буду везде ходить за тобой, следить за тобой… ты никогда не будешь одна, обещаю, но есть более заманчивый вариант. Ты избавишься ото всех бед, от всех страданий. - Ну уж нет. Из проема доносится новый, но знакомый голос – Йошимура и остальные ребята, которые оставались работать в кафе, быстро забежали внутрь, кто-то пустил в ход моментально кагуне, слыша предупреждение Тоуки быть осторожными. - Да мы помним, что здесь… Первым карма настигла Кому – тот первый полез в драку, расхрабрившись перед Ирими, на которую старался произвести впечатление, но совершенно забыл о той осторожности. - Попался! Прокричал Канеки, выпуская из-за спины кагуне и, схватив им за ноги беднягу, впечатал того в стену, слыша приглушенные хрипы и харканья кровью. Девушка с темными волосами уже было перевоплотилась, дабы отомстить за своего товарища, но слишком поздно, безумца было уже не остановить. Кагуне этих двух гулей переплелись, Кен сжал ее «щупальца» сильнее и резко отпустил, заставляя девушку встретиться головой с той же стеной и в обмякшем виде лечь на Кому. Оба потеряли сознание почти мгновенно, но вот Йошимура еще долго сопротивлялся, даже старался отодвинуть бывшего друга от кроватки и Тоуки, но все тщетно, тот хватает старика за шею и кагуне и скручивает так, пока кислород не перестает поступать в легкие. Мужчина опускается на своих подчиненных тоже не особо бережно, лишь видно дыхание, которое собиралось клоками, тело старалось поддержать в нем жизнь. - Канеки. Голос Тоуки только привлек внимание безумца к себе. Девушка лишь хотела достать кагуне, дабы обороняться от бывшего любимого и ныне маньяка, но тот только причинял боль в спине, а снаружи так и не показался. Та стиснула зубы и обернулась, намереваясь самостоятельно узреть проблему, но Кен хватается за эту возможность и валит ее на пол, прижимая руками. Язык стремительно прошелестел по бледной груди и ключицам, которые выступали как сломанные части. Тело за это время все же заметно исхудало, несмотря на придумки Канеки, оно действительно было на пределе своих возможностей еще давно, ровно после того предательства. - Нет, Канеки, НЕТ! Девушка выставила вперед руку, защищая лицо от него, жмурясь, но в тот момент чуть ниже локтя конечность пронзило болью, кровь хлынула из рваной раны, капая на паркетный пол, который будет сложно отмыть после этой ужасной бойни. Вместе с мясом, сладким, с привкусом соленой искусительной крови, он прочувствовал, как действительно велика ее жертва, но как она приятна. - Тебе разве не хочется накормить любимого? Кен облизывал свои пальцы, посасывал их, вводя себе их в рот почти по глотку, затем наблюдал с удивлением, слыша ее тихий плач и видя объятья с изуродованной конечностью. - Не вой! Приказал он, рука с отросшими острыми ногтями проникла в девушку в районе груди, дальше, через кожу и мышцы, вплоть до сердца, которое трепетало птенцом в клетке из ребер. Тоука вскрикнула, хватаясь за его руку, но тот безжалостно поднял ее над землей, ощущая, что сердце его любимой до смерти девушки сейчас остановится, если сжать его чуть сильнее, а он намеревается сделать нечто похожее. - Канеки… Пока еще здоровая рука указала на кроватку неподалеку, в которой начала просыпаться малышка. Даже маньяк остановился и удивленно посмотрел на жертву, которая уже захлебывалась от слез боли и собственной крови. - Чего? - Дочь… Очитсуку… Дочь твоя… - Ты… нет, ты лжешь, лжешь, ведьма! Он сильнее сжал ее сердце, Тоука в последний момент прохрипела: - Сам… посмотри… и посуди… Глаза стали безжизненными, тело упало, словно было лишь тряпичной куклой, девушка больше не двигалась и не дышала, а сердце, которое вырвал Канеки, больше не билось, а только обливалось кровью. - Ты всегда давала мне мало любви… но теперь я заполучу все сам… это мне, мне! Разрывая орган на куски своими зубами, пачкаясь кровью из сосудов, Кен глотал жидкость, жадно засовывал куски сердца в рот, мыча и постанывая от удовольствия, от этого даже колени начало сводить. - Как сладко… Прошептал гуль, накидываясь на ее тело, первым делом вырывая голосовые связки из наспех вспоротого горла, он буквально выпил их. - Прости, но так я заполучу твой сладкий голосок, дабы слышать тебя почаще. Теперь больше ты не сможешь устроить мне молчанку на день, даже если я захочу избавиться от тебя, это ли не круто? В ход пошли почки, хрустение ребер, позвоночник от разрывал на части самостоятельно, даже зубы он оставил себе, но только на память, надо же что-то будет погрызть перед камином, сидя зимними долгими вечерами. Конечности ушли достаточно быстро, Кен давился таким большим количеством мяса и костей сразу, но ему это нравилось, безумие перешло все масштабы мыслимого. - Теперь ты всегда будешь со мной, навечно, мы одно целое! Через полчаса, когда от трупа остались лишь пятна крови, а из коленных чашечек были выпиты оставшиеся сосуды, он вытер руки о штаны, облизывая свои соленые губы. Его аж подергивало, такое удовольствие он получил от сего происходящего. Послышался плач, тихий, но пронизывающий, Канеки, собравшийся уходить, заглянул в кроватку, видя маленькую синеволосую девочку с белыми кончиками волос. Она посмотрела на отца пристальным взглядом и, вынырнув из пеленок, потянула маленькие ручки к нему, прося взять себя на руки. Сердце пропустило несколько ударов, парень склонился и взял девочку на руки, ощущая, как некое зло начало уходить из него, пусть и ненадолго. - Очитсуку, так тебя зовут? Мама твоя была права, подарив тебе такое имя. Замечая, что все постепенно начали просыпаться, Канеки запеленал ее покрепче, как умел, а после сиганул в окно, скрываясь в ночи. Он больше не отдаст ее никому, особенно на съедение этим людям. Никому нельзя больше доверять. - В этом мире только мы одни, - прошептал он маленькой дочери, чувствуя, как та хватается за его рубашку и начинает дремать. - Спи, малышка.