green polaroid

      К слову об отношениях, Мун знала о них много: не хочешь обжечься — не суйся куда не надо. Последним был Юнас: совсем зеленый, не огрубевший душой и пахнувший неизменно шоколадом. надо бы сказать, Эва забыла его следующий день: то ли выветрился, то ли был пустышкой. Мун и не хотела дышать: мысли у неё вскипали быстро и жгли и без того израненные руки. Больше живого места на Эве не оставалось; поделом. На календаре зияла суббота. Мун, трижды проклявшая урок психологии, растирая меж пальцев термос, раскрыла конспект на первой же странице. Единственной, если быть дотошным. Посещаемость у нее находилась где-то между нулем и одной десятой. В окне — серые разводы от чьих-то облаков и бездомные птицы, растворяющиеся в никуда. Думается Эве, сидеть тут до дрожи в бледных коленях — хуже ада. Школа со всеми ее вытекающими — такая вещь, что вцепится в гланды, распорет тебе горло и заберётся в мозг, обгладывая нейроны; только проделай дырку размером с игольное ушко, сожрет тебя и не подавится.       Перед глазами плывет алым: то ли веки закрылись, то ли почудилось. — Эва Квиг Мун, чем вы заняты?       Эва поднимает взгляд, словно боясь выжечь в себе сетчатку, посмотрев вперёд, и застывает. — Прошу прощения.       Кабинет увешан плакатами. Мун уже тошнит от долбанного разнообразия шрифтов и цветов. Везде начеркано корявыми буквами. Почерк на плакатах разный, скачет перед глазами и струится прямо в лицо.       Эва бросает взгляд в стороны, мечет его по воздуху и натягивает рукава ближе к запястьям. Глаза у неё наверняка вымучены тушью, слиплись с веками намертво. Она чувствует чей-то взгляд на лопатках. Гадать кто это, кружась вокруг собственной оси, у Мун просто нет сил и смысла. Тоска режет связки.       И тогда она достает телефон.

<center>***

</center>       Эва не плачет, не сбивает костяшки о пыльные стены старого чердака. Все потому, что Эва знает: есть тысячи сотен способов справиться с вакуумом посередине груди помимо, и лучшая из них — секс.       Самое приятное — просыпаться на утро в чужом доме, ни дурацкие обои, ни сломанная дверца кухонного шкафа ничего для тебя не значат. Место, не заклеймленное проблемами, — лучшее место в мире.       Мун абсолютно плевать на слухи. Нура разочарованно отводит взгляд на каждое 'прости, я вечером занята', но не спрашивает. Даже если бы и спросила, Эва бы не ответила. Чужое одобрение или порицание (да какая, мать его, разница) — всё это для неудачников. Какая разница, что скажут другие, выползая из своей норы, когда тебя все устраивает?  — Может быть, на ночевку? — предлагает Сатре. Ее оленьи глаза хлопают в ожидании. У Эвы нет друзей, пора запомнить. Ну что за глупость?       И Эва улыбается, скалясь: — Может быть.       А вечером, когда сумрак нападает на глупый город, и она топает к давно знакомому дому на улице Карла Йохана под номером двадцать три, дважды стучит в дверь и натягивает привычную ухмылку. Вот так: звонок — приветствие — бутылка вина (текила только в баре и только по выходным) — результат. Тактика, отточенная с годами до автоматизма, — почти искусства. Идеальный алгоритм.  — Привет, солнышко, — он улыбается, проводит пальцами по спутанным волосам. На вид и не скажешь, что ему сорок два исполнилось в прошлом месяце. 'О чем ты думаешь, глупая, глупая Эва Мун? ' — Я ждал тебя еще во вторник.       Сегодня все будет точно так же, как тысячу раз до этого. Вопрос лишь в том: сколько разбитых сердец останется по итогу? Лучше бы только одно.       Теперь на каждое 'как дела? ' ей уверенно хочется заявить 'никак' (потому что это единственная правда на день сегодняшний), вместо этого она привычно лыбится, сама не зная чему, и заявляет: [замечательно]. Ложь.

<center>***

</center>       Эва глубоко пускает Криса. Губы их — единое целое, руки сплетены, глаза закрыты. — Ты можешь отрицать, Мун. Но я нравлюсь тебе. Где-то глубоко. Ты сама того, верно, не знаешь.       В дыхании их — спирт, левая рука Эвы — на плече Криса, и холодный воздух, бьющий в грудь. 'обними меня, Крис' — почти жалобно. И вместо этого: — Я вообще думаю не о тебе, Шистад.       И снова сплетение рук, еле ощутимое на этот раз. Балкон становится уже, Мун хватается за подоконник. — А о ком? — волосы его растрепаны мглой, Эва еле держится, чтобы не запустить в них пальцы. Безразличие — вопрос сочится им, безнадежно истекает. — Не о тебе. Главное, не о тебе.       Крис замыкается, отгораживается, выключает взмахом натужную улыбку. Надо же, мудак из него не самый примерный. — И слава богу.       Эва тянет руки к окну, давясь собственным дыханием, не понимая, отчего пошла следом за ним. На кончиках пальцев копится электричество, — Мун терпеть не может вечеринки, но отчего-то вечно втискивается. — Слава богу, — повторяет она до вымученной улыбки. Крис желает ей спокойной ночи.       Эва все еще ненавидит его. Излучай хоть вселенскую доброту, никогда не станешь им. Ухмылка у него другая. Сладостно жаркого оттенка. Нежнее. Уж Эве это известно не понаслышке.

<center>***

</center>       У нее на душе так же пусто, как и у большинства ее одноклассников — в голове. Только бывает порой поздно ночью, когда взгляд упирается в холодный бесцветный потолок, что-то начинает крутиться внутри. Медленно, будто нехотя, а потом раз, и замолкает, замертво упав. Эва наслаждается этим моментом, ловит его и думает: я живу. Нет, не живешь, глупая.  — Вы придете на вечеринку сегодня? — голос детский, такой искренний, до дрожи. Эва наклоняет голову вбок, рассматривает: тонкие, вплетенные в кривые девчачьи косы розовые ленточки, маленькие сережки-гвоздики в ушах, — Вильде Хэллеруд. Все знают Вильде; безнадежная. — Придем, — чуть ли не крича от восторга, тут же отвечает Нура.       Вильде счастливо улыбается и уходит. Только шлейф цветочных духов, неизменно следующий за ней, остается после. Пустая. Но более пустой, чем Эва, все-таки не сыщешь. — Да, Эва, — с Нурой иногда несложно спорить, хватит только молчания. — Мы пойдем.       Нет. Может быть, она и заглянет минут на десять, чтобы в лишний раз убедиться в глупости современного поколения. И себя тоже. Взглянет на их нерациональность, копошливость, грязь и напомнит себе о том, почему вечеринки — не всегда по ее части.       Раздается звонок, и школьная начинает пустеть. Чай в стакане стремительно остывает. Поделом, Мун, сиди тут одна-одинешенька в густой непробиваемой толпе. Эва смотрит на всех и каждого: какие же они глупые, какие же неживые. А потом понимает: она ведь тоже.

***

      Папы снова нет дома, и завтра его тоже не будет. Он в очередной изнурительной командировке горбатится ради тысячи лишних крон. Только вот очевидно: кто бы что ни говорил, не в деньгах дело. Просто во всем этом доме, полном старых, потрепанных временем фотографий, безликой посуды и прочих безделушек, все ему болезненно напоминает о жене. Умершая еще восемь лет назад, она никогда не покидала ни отца, ни Эву; выжидала их, топталась на месте, дышала упрямо в затылок. Вернись, папа, только ты, блять, не уходи.       Так, кажется, было всегда. Это холодное молчание и всеобъемлющая пустота. Эва не могла сказать точно, каким оно случилось — ее детство. Как будто бы восемь лет жизни кто-то взял и вырезал, оставив лишь короткие, мягкие без эмоций ленточки прошлого. Мятное полурастаявшее мороженое, неуклюжий слон в цирке, ее рука в руке отца, гул моря в ушах. Ее мать была везде, со всеми, но в то же время не была совсем.       Она умерла молодой. Сама забрала все свои жизненные силы, изнурила душу. Кожа ее, покрытая мелкими веснушками (совсем как у дочери, вот ведь проклятие) выцвела, волосы повыпадали. Ходячая мумия, не иначе. Сражений она изначально не вела. Чему поможет один успешный бой в заранее проигранной войне? Отец Эву перестал пускать даже в комнату после очередной бессонной ночи, жесткое [хватит] скользило из сжатых уст; 'незачем на смерть смотреть, наглядишься ведь еще'. И все же.       Эва видит все эти снимки, и понимает, что нет, совсем ничего не чувствует. Не ее жизнь проскользнула, не ее прошлое, не ее родители. Просто она сама. — Будь готова к семи! — Нура звонит, поторапливает. Зря.       Есть сотни тысяч способов бороться с болью. Но как бороться с ее отсутствием?