Двадцать девять раз отмерь, один раз - не пидорас

      Иван первый раз был в Нью-Йорке. Вообще первый раз был в Америке за свою жизнь. И сначала это «небольшое» путешествие с одного конца города на другой ему даже показалось простым и забавным. Нужно всего лишь было сесть на одной станции метро и выйти на другой, где его уже ждала сестра. Всего лишь…       Это «всего лишь» оказалось все же довольно трудной задачей с условием того, что даже пристрели сейчас кто-нибудь Брагинского, с вероятностью 99,9% его бренное тело все равно доехало бы до какой-нибудь станции, словно увязшее в пластилине людской толпы. Вечер пятницы. Все хотят домой или в бар. Да поскорее.       Наверное, поэтому каждый раз, когда Иван чуть медлил, в него на полном ходу врезалась целая куча народа со всех сторон, будто желая раздавить и задушить его одновременно. И, наверное, поэтому же особенно несуразным и неподходящим для этого места казался блондистый паренек — точно концентрация всеобщих представлений об истинном американце — он скользил между людьми, словно парусник между волн, и, в отличии от русского, не спешил, словно и не соприкасаясь ни с кем вовсе.       Иван вздрагивает и осознает, что даже в такой толпе его подглядывания не остаются незамеченными — но поздно, и словив на себе хитрый, наглый, яркий взгляд голубых, словно горящих глаз, он в ответ на широкую улыбку лишь поджимает губы и мгновенно отворачивается, стараясь хотя бы мысленно остановить румянец, расползающийся по щекам. Всё же очень непривычны эти белозубые улыбки от незнакомых людей.       Секунда, и Иван, выбитый из колеи, под невероятно громкое «Осторожно! Двери закрываются!» в последний момент чуть сильнее прижимается к какой-то сероглазой пухлявой девчушке и всё же целиком помещается в вагон. Ему ехать до конечной. Потому он лишь на секунду оборачивается на быстро исчезающий перрон и, с облегчением вроде как даже заметив мелькнувшие голубые глаза, под всеобщее недовольство начинает продвижение в глубь вагона, не желая быть вытесненным на следующей же станции.       Он оказывается зажатым между дверью противоположной двери выхода, стоящими к нему спиной высоким молодым человеком в наушниках и пышных форм барышней, непонятно каким образом болтающей по телефону в метро. Иван терпеть не мог, когда в подобной давке ему дышали/смотрели/тыкали подмышкой в лицо (что, кстати говоря, при его-то росте было невероятно сложной, но отчего-то все же выполнимой задачей), а потому был даже по-своему счастлив, облокотившись плечом аккурат о табличку «не облокачиваться» и наблюдая за мерно покачивающимся в ритм музыки в наушниках парнем.       — Тише-тише, — Иван не был из слабаков или трусов, нет, но нож, приставленный только что к его ребрам, будто был не какой-то обыкновенной железякой, а замораживающим время кинжалом из какой-нибудь очередной фантастической истории, а потому в горле мгновенно пересохло, руки и ноги онемели, а в глазах на секунду потемнело от страха. — Ну же, расслабься, парень.       Кто-то явно лишний появился в идеальном квартете путешествия Ивана — парень в наушниках-мамзель с телефоном-дверь-он, и этот кто-то, затесавшись между парнем и девушкой, сейчас со всех сил вминал русского в дверь одной рукой, до рези вжимая нож уже куда-то в район поясницы, почек, когда как другой совсем уж по собственнически шарил у русского под рубашкой.       — Кошелек в сумке, — собственный сиплый хрип напомнил Ивану скорее голос его престарелого прадеда, чем собственный.       — Да на кой-мне твой кошелек, — грабитель — в чем Брагинский уже не мало сомневался — с придыханием издал какой-то странный смешок и, выдернув руку из-под рубашки, оперся подбородком о чужое плечо, губами почти касаясь покрасневшего уха, прижав Ивана к себе так крепко, что тот и пошевелиться не мог не только от сковавших его страха и непонимания, но и от стальной хватки обнимающей его за талию руки, сжимающую лезвие, находящееся уже у пупка.       Раздается тихий звук расстегивающейся ширинки, и до Ивана наконец доходит. Холодный пот прошибает мгновенно, и он дергается изо всех сил, понимая, что если что и хотели у него украсть, то это и так потрепанные его несчастные честь и достоинство. Единственное, что выходит — это длинная царапина посреди живота.       — Не дергайся!  — в чужом голосе глухая злость и неприкрытое нетерпение. — Будешь хорошим мальчиком, и все закончится быстро — заметить не успеешь.       Горящую легкой резью царапину холодит металл лезвия, вновь неприятно вдавленного в живот. Иван слегка поворачивает голову и косит глаза — сердце бухает в желудок. Блондинистые волосы, хитрые голубые глаза и лукавая улыбка.       — Только оторви — без селезенки останешься, — Иван на секунду мешкается, но его руку тут же накрывает чужая рука и буквально насильно заставляет обхватить что-то теплое. Что-то, явно напоминающее член на ощупь. Русский вздрагивает и, хоть и пытается, не может сдержать истерический смешок, в ответ на что незамедлительно получает полный гордости вопрос.  — Большой? Если хочешь, могу показать, как он работает в правильном месте.       Возбужденный шепот прямо в ухо и обжигающий тихий смех заставляют Брагинского с силой сжать зубы и закрыть глаза, пытаясь абстрагироваться от мысли о том, что если бы он не был дураком и сразу бы согласился ехать на такси, то не стоял бы сейчас зажатый у стенки парнем, надрачивающим себе рукой Ивана.       Ему просто интересно. Неужели никто не замечает? Совсем никто? Но в ответ на его вопрос американец, тихо шипя, силой подымает ладонь Ивана на уровень их лиц и словно пес, сначала быстро тыкается носом, а потом смачно облизывает её горячим влажным языком, опуская обратно. И так липкая и холодная от пота и смазки рука становится совсем невыносимо противной.       — Ну, а теперь сам, малыш, — парень отпускает руку Ивана, дышит громко, через нос, явно, что он уже на пределе и лишнего внимания привлекать не хочет, но несмотря на все это, давление ножа на живот только уверенно растет. — Сожми его посильнее, я же вижу, что тебе нравится.       Иван боится глубоко дышать и лишь старается замереть так, чтобы скользящий в кольце его пальцев член как можно меньше попадал и по бедру, но получается скверно, потому как он уже чувствует влажное пятно на джинсах. Неожиданно от размышлений о том, каким бензином он будет поливать всю свою одежду, когда будет сжигать ее сегодня вечером, его отвлекает глухая боль на внутренней стороне бедра.       — Знаешь, — американец, несмотря на тихое шипение и пыхтение Брагинского, лишь активнее двигает рукой, то до боли сжимая его бедра, то до жара натирая сквозь ткань джинсов промежность, — увидь я тебя в этих узких штанишках в каком-нибудь темном переулке — ты бы не отделался так легко. Повернись-ка…       Иван судорожно сглатывает, понимая, что похоже все, что сейчас было — лишь цветочки, но его грубо разворачивают полностью спиной к выходу и вжимают в закрытые двери. Нож больше не давит, но русский все равно боится дернуться, прекрасно понимая, что вряд ли его убрали далеко.       Американец опять наклоняется к шее русского и неожиданно, словно кошка, больно кусает его за загривок, одновременно с этим запуская руку между чужих плотно сведенных вместе ног, пальцами нащупывая поджавшиеся яички.       — Сейчас будет приятно, — Иван буквально чувствует улыбку, расползшуюся по лицу парня. Брагинский жмурится, лбом прижимаясь к стеклу двери, с самоубийственной уверенностью решая для себя, что, если с него сейчас начнут стягивать штаны, то лучше он получит ножом под ребра, чем продолжит терпеть эти измывательства.       Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Иван чувствует, что за спиной кто-то стоит, но его больше не лапают.       «Конечная остановка! Просьба всем пассажирам покинуть вагон!»       Иван скашивает глаза. Ничего. Поворачивает голову. Опять ничего. Наконец отлипает от злополучной двери и осторожно разворачивается. За спиной только парень в наушниках и девушка с телефоном, ожидающие своей очереди на выход. Больше никого.       Действительно приятно.