Двадцать девять раз отмерь, один раз - не пидорас

      В палате раздался тихий скрип старой кровати, и Иван зажмурился. Он будет сильным. Хотя бы попытается. Не зная ради кого.       Тихий шелест чужой одежды, и скрип опять повторяется уже громче. Парень закрывает глаза, и тут же дрожь мимолетными судорогами пробегает по его телу. Он хочет быть сильным, но чувствует, как уже трясется нижняя губа, а из глаз струятся соленые слезы, разъедающие и без того воспаленную кожу висков и щек. Пытается увернуться от них, но выходит лишь судорожный всхлип.       Крадущиеся, словно у хищника шаги. Он всегда подкрадывается, будто не умеет ходить громко, как человек. Хотя день за днем, ночь за ночью Иван лишь глубже и сильнее убеждается в том, что ничего в этом удивительного нет — он просто не человек. Вот и всё. Вопрос решен. Альфред Джонс. Чудовище. Животное. И это истина в последней инстанции.        Дверь приоткрывается, и в нечестивую темноту комнаты, словно ангел в ад, врывается тусклый свет грязного обшарпанного коридора.       — Зачем ты это делаешь? — собственный голос, грубый и надорванный, кажется Ивану слишком женским, словно у какой-то жертвы домашнего насилия. Он мог бы сказать, что у его матери был такой же голос в моменты пьяного буйства его отца. — Там никого нет, — голос ломается, и парень отчаянно переходит на рёв. — Там никогда никого нет! Ни одного человека!       Дверь, медленно убивая последний лучик света, закрывается. Но будто издеваясь над темнотой, свет тут же скользит лунной дорожкой через окно и останавливается аккурат на мужской фигуре, как-то странно перекошенной, облаченной в мятую белую пижаму. Альфред далеко, но стоит Брагинскому моргнуть, как парень буквально вырастает перед ним, склоняясь с перепуганным, сочувствующим видом прямо над головой Ивана.       — Конечно там никого нет, — Альфреда резко уродует испуг, и он со звериным ужасом бросается к двери, но на мгновение выглянув за нее, тут же возвращается к чужой койке, вновь сгибаясь над ней в три погибели. — Конечно там никого нет, Ваня, — стучащие друг о друга от страха зубы смыкаются, и губы тут же растягиваются в широкой хищной улыбке ненормального. — Там нет никого, потому что врачи и санитары уходят и запирают нас на ключик. Вот так. Клик-клак.       Джонс делает в воздухе какой-то пас рукой и неуверенно смеется, будто не знает понравилась ли его шутка, но Ивана парализует, и он может лишь не отрываясь смотреть за чужими глазами. Он не даст застать себя врасплох. Но вновь резкое, быстрое движение, и он жмурится изо всех сил, ожидая удара, но вместо этого на его щеку опускается горячая ладонь, и вновь захлебнувшись рыданиями Иван, готов поклясться, что слышит как шипят его слезы, встречаясь с бронзовой кожей чужой руки.       — Но тебе же нужна надежда, что кто-нибудь услышит, да?

***

      — Прости, Ваня, но так будет лучше…       Иван ненавидел свою сестру. Так ненавидят лишь человека убившего вашего ребенка, или возлюбленного… или вас. А Ольга убила всё в жизни брата, и потому каждую секунду прибывания здесь он только и думал, что о ней, даже навсегда потерянные для него жена и сын не занимали его мыслей столько, сколько занимала их старшая сестра.       Она всегда была очень трудолюбива, добра. Закончила медицинский, устроилась педиатром за копейки, вышла замуж за коллегу, но не родила. Ее муж, человек довольно прагматичный, понимал, что на их зарплату и в съемном доме ребенка на ноги не поднять и, конечно же, пресекал все попытки Ольги, оставляя ей лишь счастье от общения с ее маленькими пациентами и воспитания подрастающего племянника по выходным.       Он не помнил, когда точно это произошло. Но произошло. «Твоя жена тебе изменяет».       Это не было голосом разума или интуицией. Какой-то парень просто подошел к нему на улице и с улыбкой до ушей произнес это. Тогда Иван лишь кивнул и подумал, что это довольно взрывоопасный пранк, вот так подходить к людям и говорить, что их супруг им изменяет. «Твой ребенок не от тебя».       Это случилось спустя две или три недели. Это опять был тот же самый парень, но место было другое. Как и улыбка на его лице, она стала еще шире и будто самодовольней. Иван дернулся, чтобы поймать его за рукав, но «доброжелатель» тут же нырнул в толпу и пропал из вида.       С женой они сошлись еще семь лет назад фиктивно. Младший брат Юльхен, Людвиг, со школьной скамьи был лучшим другом Ивана и позже, к своим двадцати годам играючи развил свой крохотный семейный бизнес до размеров трех заводов. А потом погиб. Прирезанный каким-то мелким воришкой в подворотне. Мастер спорта по рукопашному бою и кикбоксингу умер от болевого шока на месте, получив в спину пером, пришедшимся аккурат по правой почке. Юльхен просто испугалась за огромные машины, приносившие поток денег в ее безбедную жизнь, и тут же предложила Брагинскому руку и сердце.        Они симпатизировали друг другу, и Иван подумал, что стерпится — слюбится. Тем более в придачу он становился генеральным директором трех индустриальных махин, и поэтому он и не верил в весь этот бред. Ведь измени Юльхен Ивану — по корявому, но брачному договору осталась бы без ничего. Она была стервой, но не идиоткой. «Они хотят тебя убить».       Иван тогда очень разозлился. Стоило знакомому голосу коснуться его слуха, и он тут же рванул на это ненавистный звук, расталкивая и отпихивая людей в толпе со своего пути. Но не догнал. Опять. А через три дня его еле откачала реанимация, написав в карточке что-то про отравление крысиным ядом.       После этого Иван больше не появлялся в своем доме. Он знал, что и у сестры, и у ее мужа было очень много знакомых врачей, но не знал, что эти знакомые так близки им, хотя возможно им просто достаточно заплатили за их риск. Например, его благоверная. Ведь как только переведенный из реанимации в обычную палату Иван выдохнул спокойно — его, несомненно здорового, вновь погрузили и увезли. В клинику для душевно больных. И последнее, что он, вырывающийся и пытающийся позвать на помощь, увидел, перед тем как ему что-то вкололи, была его жена в объятиях этого вечно улыбчивого парня. «Я же предупреждал тебя, дружище».

***

      Ремни сдавили вздымающуюся грудь, наручники звякнули и обожгли конечности холодом. Он был привязан двадцать четыре часа в сутки. А еще у него был сосед. Брагинский первый раз в своей жизни видел человека действительно больного шизофренией, тяжелой и запущенной. Он был молодым, красивым парнем, но как звереныш каждый раз жался к ногам врача и причитал, что безумно боится, что Иван сорвется с поводка и порвет его на части.        В итоге с поводка сорвался сам Альфред.       Альфреда никогда не привязывали. Ивану никогда не верили. Даже, когда он в слезах молил, к нему лишь в очередной раз отправляли мозгоправа и вкалывали успокоительное.       А ведь он здоров. Во всяком случае пока.       Сейчас Альфред просто опять залез на него сверху и, усевшись на чужих бедрах поудобнее, молча, иногда поворачивая голову набок, смотрел на Брагинского.       Иногда он был стабильным, спокойным, последовательным. Осторожно прикасался к Ивану кончиками пальцев, потом целовал это место сухими потрескавшимися губами и снова гладил чужую кожу. И так всю ночь напролет.       — Тебе больно?       Иван вздрогнул приведенный в чувство легкой хрипцой в чужом голосе. Явный признак возбуждения.       — Больно. Альфред, я прошу…       Договорить Ивану не дала тяжелая ладонь ребром обрушившаяся прямо ему на горло, заставляя буквально выплюнуть весь накопленный в легких воздух и выгнуться в попытке сделать новый вдох.       — Хватит называть меня так, глупая коммунистическая свинья! — Иван затравленно выдохнул. Эта личина Джонса была самой уродливой и извращенной из всех его сознаний. — Для тебя я — Америка! И я разрушу тебя, Россия! Красной чуме наконец придет конец!       Вцепившись в плечи Ивана ногтями, продавливая тонкую кожу до крови, Альфред наклонился и накрыл чужие губы своими, но, задержавшись на них лишь на мгновение, тут же разорвал поцелуй и клацнул зубами рядом с чужим кадыком.       — Ты глупец, Россия, — Альфред самодовольно — что выглядело довольно странно для его вечно лишенного отпечатка разума лица — ухмыльнулся и выпрямился по струнке, продолжая восседать на Иване, как на троне мира. — Я же не хотел причинять тебя вреда. Зачем ты всё это заварил? Глупый маленький Россия.       Джонс разочарованно помотал головой и цокнул языком, хмурясь и недовольно смотря в потолок, будто забыл слова своей пьесы, с которой выступал хоть и не так часто как с остальными, но все же не реже, чем раз в месяц.       Иван слабовольно обмяк, стараясь просто смириться и не шевелиться. Паника обрубилась так же неожиданно как и началась, оставляя свое место апатии и молчаливому страху неизбежного. Безграничная усталость подмывала его напомнить фразу, которую забыл Альфред, ведь его монолог был всегда одним и тем же, и чем быстрее он закончится, тем быстрее начнется и закончится всё остальное.       — Я забыл, — Иван вздрогнул. Это не было следующей фразой.       Альфред, казалось очень недовольный таким стечением обстоятельств, водил взглядом по пустоте словно по строчкам сценария, но нужной не находил.       — Это ты их украл! — Брагинский вжал голову в плечи — полыхающий яростью и злобой взор буквально прожигал в нём дыру. — Верни их!        Тяжелые ладони опустились на шею Ивану и в комнате тут же катастрофически стало не хватать воздуха.       — Верни мои мысли, шушера!       Брагинский прижал подбородок к груди, но даже это не помогло от красного марева, вставшего перед глазами, словно занавес в театре, в который он в детстве так любил ходить вместе с дедушкой. Дедушка был, можно сказать, его единственной радостью в детстве, и сейчас он готов был поклясться, что когда наручники непоколебимо звякнули в последний раз, а его тяжелое, словно чугунное тело обмякло — каждую его клеточку пронзило тепло утешающих прародительских объятий.       Он просто сложил оружие. Вспомнил сына и жену. Сестру. Родителей. Альфреда Джонса…       Вспомнил, каким милым парнем он показался ему сначала. Вспомнил, как он вгрызался в его запястья, вскрывая вены, когда что-то в его голове в очередной раз перекашивалось и шло по наклонной. Вспомнил, как он в общей столовой — не по просьбе, просто так — воровал пудинг для Ивана, которому ничего кроме клейкой каши не давали. Вспомнил, как иногда, такими ночами как сегодня, он не мог заснуть, а это значило, что, когда свет в палатах выключат Альфред встанет и, проверив, что за дверью никто не прячется, залезет на Брагинского и будет вдалбливаться в него, пока Ивана не стошнит от прошивающей его брюшину боли.       Альфред был марсианином. Он никогда не кончал и везде лез руками, стараясь изучить. И только наручники как всегда не давали Ивану остановить попытку соседа по палате узнать сможет ли он коснуться дна чужого желудка.       Только наручники не давали Ивану помешать «американскому» орлу раз за разом, словно Прометею, выдалбливать ему не только печень, но и все оставшиеся органы, заставляя сплевывать накопившиеся во рту проклятья и кровь.       — Иван? — вера умирает первой, надежда — последней. — Ты всё еще надеешься, Иван? Надеешься, что никто не услышит, что ты украл мои мысли, Иван?       В ушах гудело, а в голове звонил погребальный колокол, но кислород, будто вездесущая чумная крыса, все еще пытался проникнуть внутрь. Чужие пальцы с шеи скользнули вверх, на лицо, и последней мыслью Ивана, перед тем как он отключился, было праздное любопытство. Как будет выглядеть лицо Альфреда Джонса, когда он, сунув свои пальцы еще глубже в глазницы и ногтем корябнув сначала кость, а потом фактически уже мертвый мозг, поймет, что Иван не воровал его мысли?

***

      — Прошу прощения, кто из вас миссис Брагинская?       Рыдающая навзрыд девушка уткнувшись в плечо другой, что-то завывающей в ответ девушке, подняла глаза, но тут же опять закрыла лицо руками, нервно захлюпала, еле дыша.       — Мои соболезнования, но, миссис Брагинская, сейчас вам будет нужно…       — Это всё вы виноваты! — Юльхен не дала врачу договорить, но кинувшись было на него, была тут же остановлена сестрой мужа. — Это всё вы виноваты… Боже, Ванечка…       — Миссис Брагинская, поймите! Нам не под силу было спасти вашего мужа, никому не было под силу!.. — врач, человек с виду суровый, но видимо все же подверженный влиянию женских слез, разочарованно всплеснул руками, но продолжил уже спокойней: — Вы же сами видели. Шизофрения разъела разум вашего мужа — инсульт стал для него освобождением, поверьте. Ивана пора было отпустить. С каждым днём его бред становился всё уродливей, все больше пугал его. Я общался с ним и…       — Какие были его последние слова?       — Прощу прощения? — врач, опять прерванный на полуслове, наклонился к все еще хлюпающей носом девушке, будто не расслышал. — Вы же понимаете, что ваш муж для собственного же блага лежал в одиночной палате, а персонал не может двадцать четыре часа в сутки сидеть только с ним, так что…       — Хорошо, — Юльхен вновь скривилась в рыданиях, но прикрыв рот рукой немедленно справилась с собой, — а на последнем осмотре? Скажите мне хоть что-нибудь! О чем мог думать мой муж, когда умирал, пока вы гоняли чаи!       Забыв о слезах, девушка злым взглядом уставилась на удрученно поджавшего губы врача.       — Просил поблагодарить Альфреда за пудинг. Он вообще часто говорил об этом парне.       — Кто такой Альфред? — девушка недоуменно перебирала в голове всех известных знакомых мужа, но даже близко не могла вспомнить кого-либо с таким именем, а бросив быстрый взгляд на нахмурившуюся Ольгу, поняла, что и та не понимает о ком речь.       — Я думал, вы мне расскажете.