Двадцать девять раз отмерь, один раз - не пидорас

      На Ивана давила эта унылость. Унылость белых заборов, зеленых газонов и синего океана, украшенного молочными берегами. Всё, находясь даже в таком невероятном запустении, казалось, блестит всё равно ярче, чем начищенные сапоги, в которых — не то что в зеркалах брошенных авто — не желало отражаться горячее калифорнийское солнце. Брагинский слабо представлял, куда ему нужно идти. Всё вокруг слишком слепило. Слепило и кружило голову. Хотя, возможно, России и стоило что-то сделать раньше. Например, поесть. В тяжёлом, плотном кителе соображалось совсем плохо, а фуражка, призванная спасать от лучей, в сорокаградусную жару только заставляла голову русского кипеть еще сильнее. Ничего больше.       На Ивана давило это солнце. У него в этом году было очень холодно. А здесь солнце будто и не заходило. Пахло кислым молоком и апельсинами. Он всё еще не мог отыскать чёртов дом. Блуждая уже второй час под пеклом, чувствовал влагу рубашки и тяжесть натирающих сапог. Хотелось просто остановиться и хоть на секунду присесть в тени, сорвав травинку, сунуть ее в рот и просто спокойно выдохнуть. Но что-то незримой тенью нависало прямо над головой, окутывало плечи, даже не позволяло расстегнуть военную форму, в которую его нарядили словно куклу. Призрак коммунизма давно бродил по Европе, но почему он, словно паразит, осел именно на спине России, сам Иван не знал.       — Господь милосердный, спаси мою душу грешную, — пот красным маревом застилал глаза, а желудок урчал и подвывал словно сытый хищник. Вот только Брагинский не помнил, когда ел последний раз. Его обещали покормить — устроить банкет, если он не провалит задание. Вот так.       — Ого, — Иван испуганно дёрнулся, но у него все равно не было оружия — всё было бы бесполезно, — интервент.       Брагинский болезненно сощурился, с трудом в тени дерева разглядывая шезлонг и развалившегося поперек него Америку.       — Нет, я… — Россия переступил с ноги на ногу, не решаясь сделать шаг ближе. Он не понимал. — Я пришёл, чтобы… Чтобы… Тебе не говорили? Тебя должны были предупредить. Я пришёл, чтобы…       — Хах, ты чего? — Альфред широко, будто пьяно улыбнулся и наконец встал, потягиваясь, но не спеша выходить на пекло. — Конечно, я знаю зачем ты тут. Шуток, что ли, не понимаешь? Пошли.       На секунду запоздав, Брагинский чуть покачнулся, но тут же сорвался с места, чеканным шагом следуя за скрывшимся в доме американцем. Вздох облегчения удалось сдержать с трудом — прохлада мгновенно окутала переступившего порог гостя.       — Ну где ты там, русский? — всклокоченная макушка высунулась из-за угла в конце коридора, и Ивану осталось только проглотить удивление по поводу скорости Америки. — Давай шевелись, чего встал, — и по поводу не присущей ему обычно грубости тоже.       — Иду, — Брагинский на секунду задумался о том, стоит ли ему снять сапоги, но в них буквально хлюпало, и он решил, что всё же — это не лучшая идея.       Джонс обнаружился в кабинете, что-то сосредоточенно перебирающим на столе. Он один за одним перекладывал чертежи из одной стопки в другую. И потом, видимо найдя нужный, удовлетворенно хмыкнув, свернул его в аккуратную трубочку, подцепляя канцелярской резинкой.       — Вот. Держи.       Альфред со скучающим видом, не отходя от стола, протянул чертеж Ивану. Россия неловко подался вперед и попытался взять протянутую бумагу, но та тут же, описав окружность, ускользнула от него.       — Ой, прости, выронил, — Америка растянул губы в непринужденной улыбке и пожал плечами.       — Ничего страшного…       Иван буркнул это скорее сам себе и наклонился, стараясь не обращать внимания на сверлящего его взглядом Джонса. Америка вёл себя странно. Конечно, экономический кризис никогда не прибавлял никому из них очков, но всё же правительство Ивана выложило круглую сумму за этот чертёж.       — Конечно, ничего страшного, — улыбка сползла с лица Альфреда так же как и появилась на нем. Весь его вид выдавал человека уставшего, пускай и не физически, но морально уж точно. Он молча протянул Ивану раскрытую ладонь.       — Что?       Россия, нервно облизнув губу, нахмурился, судорожно пытаясь понять, чего именно от него хочет Америка. Последнее время он тоже был выжат до капли, и понимать других людей, и уже тем более стран, становилось так сложно, словно Иван вовсе забыл все языки — вербальные и невербальные, неважно. Его сознание перекраивали с такой скоростью, что для самого России до сих пор оставалось загадкой, как чужие, до боли знакомые имена — он молчал уже лицах — до сих пор чудным образом оставались в его памяти.       — Оставшаяся оплата, — Америка хмуро прищурился и протянул руку ещё ближе. — Твоё начальство заплатило недостаточно.       — В каком смысле недостаточно?.. — Иван потерянно мотнул головой, отступая от недовольного американца на шаг, еле сдерживаясь, чтобы не спрятать заветный чертеж за спину. — Всё было оплачено. Всё о чём договорились — они оплатили. Есть договор.       — Да? — Америка удивленно приподнял брови и несколько лениво моргнул. Он казался сонным или, быть может, обкуренным, но его движения, обычно резкие, свойственные молодому, порывистому мальчишке, замедлились и укоренились в ленности. — Я так не думаю. Покажи мне договор, Россия.       — У меня его нет.       Иван поджал губы и тихо выдохнул. Общаться с таким вот Альфредом ему было слишком непривычно, хотя, вероятно, самому Джонсу, привыкшему к Российской Империи, тоже было странно-тошно от общения в этом душном кабинетике. Он поморщился и, дернув несколько раз за ворот широкой яркой рубахи, пустил под одежду свежий воздух. Альфреду было тяжело последнее время.       — Твои начальники не заплатили и трех четвертей от стоимости танка. Я полагаю, ты зря сегодня прилетел ко мне.       Брагинский поджал губы и сжал чертеж в руке сильнее. Самое идиотское, что он мог сейчас сделать — это под чужим тяжелым взглядом развернуться и побежать. Россия и не стал бы. Он бы не пробежал и пары метров под этим солнцем, он в принципе сомневался, что сможет самостоятельно выбраться из этого города теперь — солнечный удар уж слишком сильно грозился застать Ивана прямо на пороге дома.       — Что насчет отсрочки? Я отвезу документы в Санкт-Петербург и вернусь завтра с оставшейся суммой, по рукам? — Иван нервно облизнул губы, с надеждой заглядывая в унылое лицо напротив.       — Твоя столица Москва, — как бы между прочим заметил Альфред. Россия тут же болезненно сморщился. — Нет, отсрочки не будет. Либо плати, либо уходи. Мне нужно позвонить Гилберту. Они тоже готовы выкупить чертежи.       — Черт, Америка…       В груди у Ивана поднялось премерзкое волнение, давящее на него своими неприятными, холодными щупальцами. Конечно, не его вина была, что начальство не расплатилось с Джонсом в полной мере, но ответственность, несомненно, будет лежать на нем. Видимо предполагался какой-то очевидный выход из данной ситуации, но никто не выдал Ивану ни чеков, ни кейса с наличкой. В карманах не было ни цента. В них вообще ничего не было.       Альфред на мгновение прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Он был опустошен, словно солдат вернувшийся с войны, но оставивший там всех своих друзей — даже взгляд его сочился пустотой, а искренняя улыбка не трогала губ уже несколько месяцев, а быть может и лет. Все утверждали, что это депрессия.       — Плати, либо уходи. Мне нужно позвонить Гилберту, — заторможенно повторил Альфред и вновь протянул руку к Ивану, будто бы намекая на то, что знает, что у Брагинского в принципе нет никакого другого выхода кроме как уйти.       Иван мотнул головой и на лице его, по обыкновению бледном, хоть и в розовых пятнах от здешнего солнца, отобразилась мука, близкая к физической. Ему были нужны эти чертежи. Был договор. Почему Альфред просто не мог отдать ему этот дурацкий рулон — он бы привез деньги завтра или быть может даже сегодня, смотря когда будет ближайший рейс.       — Альфред… — чужое имя неприятно обожгло язык, — я понимаю, что ты меня ненавидишь, после того, как мы расстались… Но…       — Я тебя не ненавижу, — ни один мускул не дрогнул на лице американца, и даже пустой взгляд не метнулся в сторону в смятении. — Если бы я тебя ненавидел, я бы предложил эти чертежи не Гилберту, а Артуру. Ты должен сказать спасибо, что я поступаю с тобой более честно, чем ты поступил со мной.       — Не обвиняй меня в том, в чём нет моей вины…       Иван до боли закусил губу, стараясь сдержать по-детски громкие слезы внутри. Америка не понимал его и не хотел понимать — и это убивало больше всего. Он винил лишь его одного во всём на этом свете.       — Да-да, конечно, — губ американца коснулась вымученная улыбка. — Конечно, ты никогда ни в чем не виноват.       Брагинский вздрогнул от язвительности в голосе, он был рад, что ему удавалось выдавливать из Америки хоть какие-то эмоции, но, быть может, злость подошла была лучше, чем эта апатичная жалость. Альфред жалел Ивана из-за всего произошедшего, но для русского это было так убого и отвратно, что, он начинал разочаровываться в том, что они разошлись с Америкой не в более острых тонах. Если бы они сейчас сцепились, словно дикие псы на бойне — ему правда было бы легче. А так. Так пахло кислым молоком, и видимо это тух не океан.       — Ал, я прошу, мне нужны эти чертежи… Просто какая-то ошибка произошла, ты же понимаешь…       Взгляд Америки снова остекленел, и он бесчувственно уставился куда-то в пол, оперевшись бедром о стол и скрестив на груди руки. Иван зажмурился и пальцами до боли сжал переносицу. Бесполезно.       — Воды хотя бы выпить можно? — Россия, пытаясь не смотреть на Альфреда, подошел ближе и аккуратно положил чертеж обратно ему на стол. Америка лишь перевел взгляд немного выше. Ему было глубоко плевать на эти чертовы бумажки.       — На кухне есть лимонад и содовая, бери, что хочешь.       — Спасибо.       Иван развернулся и тут же всем своим нутром почувствовал упирающийся между лопаток взгляд. С виска, щекоча, сорвалась капля пота и, скользнув по изгибу шеи, закатилась под ворот.       — Я могу оплатить этот чертёж ещё как-нибудь?       Россия не оборачивался, он знал, что американец пристально наблюдает за каждым его движением. Они знали друг друга достаточно, для того, чтобы Иван был уверен в Джонсе как минимум на девяносто девять процентов. Еще один процент он всегда списывал на его взрывную энергию, которой сейчас не наблюдалось совсем.       — Например? — тяжелый вздох, и русский слышит, как Альфред сглатывает. — У тебя нет ничего, что бы ты мог дать, Россия. Ничего ценного, это точно.       Америка очевидно хочет, чтобы Иван произнес это. Конечно, у него нет ничего ценного. Нет ничего, что бы можно было продать — да сам Россия теперь «общий», что уж смеяться. Тут и смеяться-то не над чем было.       — Земля… Например. Например, минералы, металл…       Альфред отрывается от стола и тихо, едва слышимо, подступает к Ивану сзади — между ними остается десяток сантиметров, если не меньше.       — Земля… Металл… — Америка выдыхает эти слова с воздухом, словно эхо. — Тебе так нужен этот танк? Да и зачем мне твоя земля?       Альфред дышит тяжело, ему жарко, но не так жарко как Ивану — под тугим кителем трепещет пылающее сердце. Он чувствует себя безмолвной рыбой, которую выбросили на горячий песок, и лишь солнце, обладающее еще недавно чарующей, притягательной силой, со спокойной дозволенностью ласкает тело, лучами доставая до самого нутра.       — Про Аляску ты так не говорил…       Россия немного косит взглядом в сторону — Альфред замирает в сантиметрах над его шеей, и русский вполне ощутимо подрагивает от каждой горячей порции воздуха, вырывающейся из его приоткрытых губ. Подрагивающие пальцы скользят по воздуху немного вниз, параллельно бедру, но ткани брюк не касаются.       — Аляска… — Америка сам чувствует, как плывет перед глазами от марева. Похоже он словил тепловой удар, и сам теперь начинает превращаться в пышущий жаром шар.       — Альфред, просто скажи, что ты хочешь, — Иван наклоняется немного вперед и поворачивает голову так, что их с Альфредом носы практически соприкасаются. Чужие руки наконец ложатся на его талию, и становится совсем невозможно дышать.       — А что ты можешь предложить? — американец изгибает бровь, и его губы касаются мягкой щеки. Невесомые поцелуи идут вверх до скулы, но тут же он, отпрянув, болезненно морщится. — Ты знаешь, на кого похоже твое новое начальство? Они послали тебя заплатить за эту бумажку с каракулями — натурой?       — Я бы мог просто уйти в таком случае. Если тебе неприятно, — Иван медленно моргает, но не шевелится. Чужие ладони продолжают удерживать его на месте, и с каждой секундой давление только усиливается.       — Мог бы…       Раздается щелчок, и самая нижняя пуговичка на кителе выскакивает из петельки, дальше Альфред не идет, запуская ладонь под старый потертый пояс. Под пальцами загорается нежная кожа, и по лицу Ивана идут красные пятна. Он наконец, немного смутившись, отводит взгляд в сторону.       — Раздевайся.       Америка бросает фразу быстро, несколько скомкано и тут же отстраняется от Брагинского, подрагивающими пальцами подцепляя мелкие пуговички на собственной рубашке. Они раздеваются судорожно, не глядя друг на друга, словно задумали что-то крайне постыдное и неприличное.       — Альфред, я давно не… — Иван нервно облизывает губы и ведет головой, стягивая с макушки фуражку и отбрасывая ее на стоящее в стороне кресло. Он быстро расстегивает китель и с облегчением выдыхает, когда распаренной кожи касается прохлада дома.       — Ясно, — американец отбривает Брагинского фразой быстрее, чем тот успевает закончить. На нём уже одни шорты. Они липнут к коже и неприятно жмут. Ему нравится чувство откатывающей хандры, но оно, как и все приливы, нахлынет на него снова. Он уверен. Но лишь бы не сейчас, не в эту минуту.       — Нет, Альфред, я… — русский морщится, стягивая через голову насквозь пропитанную потом рубашку — она из белой превращается в практически прозрачную, и возникает желание кинуть ее словно тряпку на пол, но уж никак не на кожаное кресло. — Я пить хочу очень сильно.       Иван опускает глаза, пальцами нащупывая пряжку ремня, но не спешит, расстегнув, вытаскивать его из шлевок. Язык действительно сохнет, а щеки готовы вот-вот прилипнуть к деснам. Он слишком долго ходил под солнцем. Он чувствует на коже раздражение Америки — жар от него накатывает волнами, и от этого жажда лишь усиливается.       — Потерпишь, — Альфред злится, но через мгновение берет себя в руки и, схватив Ивана за запястье, практически насильно тащит на кухню.       Распахнув холодильник, он выхватывает первую попавшуюся бутылку и кидает ее в руки русскому. Холодная вода неприятно режет по зубам, но как только влага касается языка, Ивану только и остается, что прикрыть глаза и судорожно глотать, глотать и глотать. Лимонад кончается быстро, но липкая сладость остается на губах. Русскому приходится задрать голову, тряся бутылкой надо ртом — еще несколько капель падают на язык.       Чужие руки блуждают по его бедрам, иногда не слишком ласково давя на промежность. Иван отставляет бутылку и тут же перехватывает чужую ладонь, запуская себе между ног. Штаны определенно мешают, и Россия, оперевшись о стол, немного прогибается в пояснице, чтобы Америка сдернул их хотя бы до колен.       — Ал, — Иван зовет тихо, Джонс тут же вздрагивает.       — Что опять? — Америка не отрывается от чужой кожи ни на секунду, проходясь то по ребрам, то грубо сминая линии бедер. Он сжимает мягкое тело пальцами, и оно снова, как раньше, отзывается.       — Смазку…       Альфред до боли сжимает чужую ягодицу и тут же прижимается грудью к блестящей от капелек спине, языком обводя ухо и прикусывая мочку.       — Россия, ты слишком много просишь для того, кто отрабатывает долг, — американец шепчет с трудом. С трудом ему удается не переходить на рык от дурманящей тесноты в паху, упирающемся в чужое горячее тело.       Иван едва заметно кривится и отталкивает от себя собеседника, поворачиваясь к нему лицом. Еще один грубый толчок в грудь помогает сохранить дистанцию между ними. Россия на разъезжающихся ногах опускается на колени, скидывает с себя сапоги и до конца снимает штаны, отбрасывая всё подальше. Одежда словно горит, а плитка на полу так холодит, что русскому становится дурно от такого контраста.       Он стягивает с Альфреда шорты вместе с нижним бельем, и тут же в щеку ему упирается влажная, набухшая головка. Америка зарывается пальцами в платиновые волосы и сжимает их на затылке, проводя членом по приоткрытым губам — Иван тут же машинально облизывается, к сладкому вкусу лимонада прибавляется солоноватый эякулята.       Россия открывает рот шире, и горячая плоть влажно соскальзывает ему по языку, утыкаясь в нёбо. Он втягивает щеки и ведет головой, заставляя американца прищурить один глаз в попытке сдержаться. Альфред толкается сильнее, и Иван немного приподнимает голову, расслабляя горло и давая члену скользнуть в него практически на полную длину. Кадык дважды дергается вверх-вниз, и Альфред с громким хлюпаньем выходит.       — Ал, смазка.       Брагинский отстраняет от себя наклонившегося Америку и тыльной стороной ладони смазывает с подбородка оборвавшиеся ниточки слюней. Альфред игнорирует просьбу и уже с силой притягивает русского к себе, пытаясь провести языком по губам. Но Россия лишь отворачивается и тихо выдыхает, когда чужая горячая рука ненароком касается его члена.       — Ал, — Иван грубо сжимает лицо американца пальцами, так что губы складываются бантиком — особенно забавно это смотрится на фоне потемневших от возбуждения глаз. В глазах же русского плещется только холодное раздражение, смешанное с нетерпением. — Я сказал, принеси смазку, янки.       Американец цыкает и дергает головой, вырываясь из чужой хватки и выпрямляясь.       — Ебаный русский…       Альфред возвращается с сжатым в руках тюбиком меньше чем через минуту, попутно несколько раз роняя что-то в соседней комнате. Америка тянет руку Ивану, так и продолжающему сидеть на полу, но тот лишь отмахивается.       — Давай здесь, тут хотя бы прохладно       Джонс поджимает губы и ничего не отвечает, хотя по его лицу очевидно угадывается недовольство таким положением вещей. Он присаживается на корточки и сразу же перекатывается на колени. Тянет руку к России, но не успевает обхватить его — Иван быстрее приподнимается и разворачивается к нему спиной, руками опираясь о пол.       Альфред за пару движений скручивает с тюбика крышку и по пальцам приятной теплотой расползается скользкая субстанция. Он выдавливает больше, пока ладонь не начинает блестеть и проводит рукой по собственному члену, размазывая. Из груди вырывается полувздох-полустон.       Россия недовольно смахивает челку со лба, но любовника не торопит, вместо этого немного изогнувшись и оперевшись на одну только руку, второй тянется к собственному члену. Большим пальцем надавливает на головку и медленно ведет вверх-вниз несколько раз. Неожиданно чужая рука обхватывает его поперек живота и грубо утягивает куда-то в бок. Иван не успевает смягчить падение и больно прикладывается локтем об пол.       — Дурак?       — Заткнись.       Русский пытается вырваться из грубых объятий и опереться, но Америка лишь сильнее с каждой попыткой прижимает Ивана к своей груди. Они лежат на боку — спину обжигает жар чужой кожи, а бок — ледяной пол. Идея трахаться на полу перестает нравится русскому так же быстро, как он замечает какие-то крошки рядом с собой. Отвратно.       Иван уже открывает было рот, чтобы высказать Джонсу всё, что он думает о его чистоплотности, но громко выдыхает и хватается за удерживающую его руку, когда разом два пальца проскальзывают в него. Альфред двигает ими слишком рвано, толкаясь сразу до упора и пытаясь, кажется, и не растянуть русского вовсе, а заставить его или врезать любовнику, или, быть может, кончить до начала.       — Криворукий, блять…       Альфред ничего не отвечает и утыкается губами во впадинку между плечом и шеей, прикусывая солоноватую кожу зубами и тут же проводя языком. Добавляет третий палец и усиливает хватку на чужой талии, но Россия на удивление не дергается, лишь рефлекторно стискивает колени и жмурится, прикусывая губу.       — Да давай уже, Джонс, — Иван неожиданно срывается на тихий стон, когда в очередной раз пальцы проходятся по чувствительным стенкам. — В печенках твои пальцы…       Альфред слушается. Слегка отстраняется ладонью направляет член между чужих скользких от смазки ягодиц. Иван вздрагивает от каждого движения — он с трудом сдерживается, чтобы не обхватить собственный член кольцом из пальцев. У него не было ничего с настоящим, живым человеком уже пару лет. Что такое пара лет для страны? Но тело его все же оставалось человеческим и сейчас вполне конкретно давало понять владельцу, что готово подвести его в любую секунду.       — Чего ты молчишь, раньше не заткнуть было, — всхлип вырывается наружу быстрее, чем Брагинский успевает закрыть рот. Альфред продолжает просто тереться о его промежность, будто и не спеша вовсе — и из-за этого у русского просто свербит от злости. — Да хватит уже копаться. Что ты там делаешь, черт бы тебя побрал?!       Иван изо всех сил пытается извернуться, но нога скользит под влажном от пота полу. Тогда он поднимает голову, но и эту попытку ждет провал — Альфред губами накрывает его губы, языком проводя по ровной линии зубов. Русский, уже не сдерживаясь, хнычет и пытается отцепить от себя чужую руку, но горячие пальцы лишь сильнее впиваются в его кожу.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — хриплый дрожащий голос выбивает Ивана из колеи. Америка смотрит на него загнанно, его грудь быстро вздымается, а в потемневших глазах плещется давно забытое чувство. — Я уже не могу. Если войду сейчас, сразу…       Альфред не договаривает — переводит взгляд куда-то в сторону и неприязненно морщится.       — Это всё из-за тебя… — американец жмурит глаза, бегло думая, что приступи они к делу сразу в кабинете, он бы не был сейчас на грани. — Дай мне секунду, вспомню что-нибудь мерзкое.       — Вспомни свою экономическую систему, янки, — Иван стискивает зубы в надежде на то, что Альфред придумает «что-нибудь мерзкое» быстрее, чем кончит себе в руку. Он явно слишком сильно перевозбудился, и русский мог бы вставить шпильку на этот счёт, но сам ушел отнюдь не дальше.       — Тогда лучше твою.       Иван уже замахивается, чтобы свободной рукой наугад стукнуть по какой-нибудь из частей тела американца, но тут же вскрикивает и жмурится изо всех сил. Альфред, помогая себе рукой, опять проводит членом по промежности, но неожиданно толкается, входя сразу до упора.       — Чёрт…       Россия пытается расслабиться, но каждый раз стоит только Альфреду шевельнуться — он сжимается, дрожа всем телом от переполняющего его нутро естества. Американец замирает, видимо давая любовнику привыкнуть или же сам пытается собраться с мыслями — но Иван лишь молча открывает и закрывает рот, вдыхая через раз. Он хочет попросить, чтобы Джонс продолжил, но думается ему, что изо рта вырвется скулеж вместо членораздельных слов — член давит на простату, и русский просто пытается прийти в себя, чтобы звезды, засыпавшие все пространство перед глазами хотя бы перестали мерцать.       — Т-ты будешь… — Иван проводит языком по нижней губе, но с нее все равно срывается тонкая ниточка слюны. Он срывается на тихий дрожащий стон, и становится даже немного легче, — сегодня двигаться, или я п-пошёл?..       Брагинский пытается лукавить, но сам прекрасно понимает, что пойти он никуда не сможет — не в таком состоянии. Он вообще сомневается, что сможет подняться на ноги, так низ живота разрывает от зудящего, томительного чувства.       Альфред наконец, шумно выдыхая сквозь сжатые зубы, двигает бедрами. Внутри будто бы даже просыпается второе дыхание — он выходит на половину и вновь толкается, звонко кожей впечатываясь в чужую кожу. Иван, уже не сдерживаясь стонет в голос, пальцами до красных следов сжимая собственное бедро, но быстро сдается и обхватывает головку члена пальцами, громко хныча. Джонс может разобрать собственное имя, то и дело срывающееся с искусанных губ, и от этого становится только хуже.       — Ал, я… я уже, — Америка и так видит, что Брагинский находится на грани — по его лбу крупными каплями соскальзывает пот, ресницы часто-часто трепещут, а по скулам разливаются бордового цвета пятна. — Не смей… н-не в меня…       Джонсу становится отрадно на душе, что секс длиной в пару минут не будет для него таким уж грандиозным провалом, и он в это же мгновение забывает всё, что лепетал ему русский, спуская всё на самотек. Иван гортанно стонет, и стон его несколько раз прерывается судорожными вздохами. Мышцы вокруг члена ритмично сжимаются, заставляя Альфреда закусить губу от подкатившего к самому горлу рыка. Его накрывает с головой.       Чужие пальцы упираются ему в бедро, стараясь оттолкнуть, но американец не реагирует, лишь пытаясь протолкнуться еще глубже. У него давно не было секса. Давно ничего не сносило голову с плеч. Низ живота мелко подрагивает, и ему на секунду думается, что вероятно у России изо рта потечет от количества спермы, если Америка сейчас не высунет, но сил уже не остается.       Он лежит еще пару минут, сжимая Ивана рукой поперек живота и лишь после того, как дыхание хоть немного выравнивается, переворачивается на спину. За его членом тянется, но практически сразу обрывается тонкая белесая ниточка. Все чувства обнулены, словно по Америке проехал гребаный танк. Ему далеко не сразу получается сфокусироваться, но как только удается — он тут же ловит на себе злой взгляд. По бедру русского стекает какое-то нереальное количество спермы, хотя Альфред вроде бы даже чётко помнит, что кончал внутрь.       — Чертежом Кристи подотрёшься, — Америка криво ухмыляется и тут же запускает ладонь между ягодиц, размазывая семя еще сильнее по бледной коже.       Иван недовольно щурится и грубо отталкивает чужую руку от себя, тоже перекатываясь на спину. Разгоряченную кожу неприятно холодит, а между ягодицами до противного скользко.       — Я тебе в задницу этот чертеж затолкаю, ебаный янки. Я же просил!..       Альфред тихо смеется, пытаясь убрать со лба налипшую челку. Ему хорошо. Всё еще до боли обидно и тяжело от прошлого — от их расставания, от того, что Иван с головой нырнул в блажь каких-то идиотских немецких идей. И дальше будет больно. Но завтра. А сейчас он продолжает тяжело дышать, слушая недовольное сопение рядом. И они пролежат так, на холодном полу, пока не сядет разгоряченное калифорнийское солнце — пока оно не сядет, депрессия не вернется.