Тёмная долина

Время и смерть идут вместе, хотя и не ровным шагом. Они торопятся и опрокидывают одинаково хижину, дворец и трон. Джеймс Фенимор Купер, «Хижина на холме».

1898.       — Просыпайся, Стивенс, — эскимос тряс спящего, пока тот не показался из спального мешка. Капюшон парки, отороченный мехом северного оленя, откинулся, и взору мужчины открылась сальная и всклокоченная голова. — Вставай.       — Проклятье! — выругался разбуженный, когда тело обдало морозным воздухом. Поёжившись, он потянулся к изголовью кровати, где висели рукавицы, и принялся растирать теми кожу рук, пока не восстановилось кровообращение.       — Что… что стряслось? — осведомился Стивенс у эскимоса — своего соседа по каюте, — пряча руки в оленьей шерсти. Тёмные глаза Апулуку, внимательно наблюдавшего за ним, прищурились в улыбке.       — Причаливаем.       Пульсирующий гул мощных двигателей судна забивался в уши, смешиваясь с жалобно причитающим ветром, и давил так сильно, что начинала кружиться голова. Не переставая согревать дыханием перчатки, Стивенс взглянул на окно иллюминатора, всё покрытое инеем и слоем снега, а затем — на висящий на стене хронометр. Двенадцать часов. Он проспал полтора часа и чувствовал, что совсем не выспался.       — Есть бинты? — спросил он у эскимоса, на что тот ответил:       — Тебе они ни к чему. При таком холоде кровь сразу же замерзает.       Апулуку родился в семье катехета , в атмосфере проповедей Моравской церкви , и говорил на прекрасном английском, хотя сохранил в речи элементы родного языка .       Когда они сошли с корабля, то ступили камиками на покрытую снегом поверхность ледяного плато. В здешнюю стужу, от которой коченело не только тело, но и мозг, к тому, чтобы в голове прояснилось, требовалось прикладывать колоссальные усилия. Это испугало Стивенса. Никогда не бывший в местах столь суровых и отдалённых от основных материков, он принялся лихорадочно соображать, не забыли ли они чего на судне. Нет, в три джутовых мешка они запихали все спальники, одеяла, рубахи и куртки, что взяли с собой. Осознание этого заставило мужчину слегка расслабиться.       Стивенс даже не представлял себе, насколько велика скорость ветра. Согнувшись пополам, он поспешил надеть защитные очки и закашлял. Делая неглубокие вдохи, он надеялся не проморозить лёгкие.       Едва передвигаясь, тяжело хромая, наклонившись вперёд, чтобы устоять на ногах, англичанин и эскимос прошли около девятиста ярдов от места высадки, прежде чем при тусклом свете фонаря Стивенс разглядел заснеженное укрытие, расположившееся среди сугробов. Несколько пустых ящиков, закрытых старым брезентом, оказалось укрытием для ездовых собак, как догадался он. Апулуку отвязал псов и поставил их в упряжку.       — Англичанин, — позвал он его, махнув рукой, — давай быстрее. Залезай.       Собаки — огромные, весом под девяносто фунтов — действительно впечатляли, как эскимос и обещал.       «Прекрасные псы, — говорил он, когда оба они находились ещё в Оттаве и только планировали своё путешествие. — Быстрые и выносливые. Доставят, не успеешь и глазом моргнуть, англичанин». И Стивенс поверил.       Выделялся среди четверых кобелей вожак — Лейв, как назвал его, теребя по затылку, эскимос. Помесь волка с лайкой, он скалил клыки, недовольный непослушанием остальных собак, и даже куснул одного за горло.       Ветер, нёсший с собой тучи снежных частиц, усилился, а глубокое безмолвие, царившее вокруг, пугало Стивенса даже больше того, что от капризов местной погоды плохо защищала и снежная маска. Край, лишённый всяких признаков жизни, казался убежищем самого дьявола. Это была глушь — настоящая глушь.       «Север чужого не любит, — говорил Апулуку, ещё когда они только отплыли из Сан-Франциско. — Жизнь есть движение, и то, что противоречит устоям этого края, обречено замёрзнуть. Север высасывает душу из тела, обмораживает нос, руки и ноги. Англичане эти земли не любят».       Эскимосы убедились в том, что их страна огромна и неприветлива, когда увидели первых белых людей. До момента, когда они научились возводить города, северные люди были кочевниками. Зимой они строили прочные иглу у прекрасного фьорда, в который впадало множество пенистых речек, и длинные долины принимали их в объятия.       Были времена, когда лёд сковывал озёра, и много дней люди не покидали иглу. Огонь догорал, а мужчины не могли отправиться ни на поиски ивовых прутьев, ни на охоту. Запасов мяса — от оленей, что удалось забить осенью — оставалось так мало, что на собак уже не хватало, и они стали умирать. Господствовала в ту пору беспощадная зима.       Как и все эскимосы, Апулуку называл себя иннуитом. «Люди» — значило это слово. Даже «лучшие люди», что порой смешило англичанина. А страна их называлась никак иначе, чем Страна людей. «И то лучше, — думал Стивенс. — Потому что нет в ней никакой зелени, лишь только снег, голод и смерть».       Под ледяной коркой уже невозможно было разглядеть широкоскулое лицо проводника — ресницы, щёки и губы Апулуку обледенели от застывающего на воздухе дыхания. Стивенс чувствовал, как потяжелели его собственные ресницы, и как начали слипаться под их тяжестью глаза.       Холод обступал со всех сторон. Стивенс не боялся снега — по крайней мере того, что шёл в родном городке, расположившемся недалеко от руин аббатства Уитби в суровых землях Северного Йоркшира. Тот снег доставал до оконных рам на первом этаже, и местная ребятня лепила из него снежки. Здешний снег был повсюду — огромная белая страна. Белая смерть. Белая смерть повсюду.       Их было семьдесят две. Семьдесят две спички — поровну в кисете для табака и в подкладке рубашки. Лишь после того, как пересчитал их четырежды, Стивенс рискнул с ними расстаться, завернув в вощеную бумагу. Это было на корабле: уже тогда он поймал себя на мысли, что маленькие деревянные обрубки есть ничто иное, как единственная надежда на спасение, если вдруг — не приведи Господь! — он отстанет от проводника и останется один на один с пустыней.       Взъерошенная шерсть собак заиндевела на морозе, когда две упряжки пробирались вперёд, оставляя после себя глубокие борозды, похожие на следы гигантских плугов.       Сани из толстой берёзовой коры уже несколько часов приминали встающие на их пути снежные волны. Бледный свет короткого, тусклого дня принялся меркнуть, а никаких крыш, которые должны были виднеться — как и обещал Апулуку, — так и не было. Стивенс уже начал было думать, что они заблудились, пытаясь всеми силами отделаться от навязчивой мысли о появлении волков.       Во всех северных рассказах, что он читал в детстве, присутствовали волки, и они неизменно следовали за путниками, прокладывающими северные тропы, по пятам, издавая вой, от и до пропитавшийся ожесточённым голодом и первобытной яростью. Вой смолкал и вновь пронзал тишину, словно иглой, и путникам приходилось прикладывать ещё больше сил — даже сверх тех, что после изнурительных дней пути ещё оставались — чтобы отбиться от яростной погони.       Пару раз Стивенсу даже казалось, что он слышал вой, и мужчина принимался оглядываться по сторонам. Вокруг витали лишь тонкие иглы снега, и только гордо распрямлённая спина эскимоса, не тронутая переживаниями, внушала англичанину спокойствие.       — Скоро уже! — выкрикнул Апулуку, обернувшись к Стивенсу, который тут же кивнул. «Скоро, — победоносно пронеслось у него в голове, а перед глазами уже стояли деревянные хижины и пляшущий в печах огонь. — Скоро».       Они въехали в цветастый и разномастный городок, каких Стивенс ещё нигде не видел. Уютные сказочные домики, построенные из дерева и дёрна, в окнах которых можно разглядеть развешенные на верёвках рыбные туши и чьи-то рёбра. В них горели каменные лампы — каменные плошки, в которые наливают тюлений жир и вставляют фитиль из мха. Они были предназначены и для отопления помещения, и для варки пищи. Стивенс предположил, что на огне варится уха из подкаменщиков и полярной трески, которую, по рассказам Апулуку, так любят иннуиты.       Апулуку — приземистый и темнолицый — остановил сани возле дома, выкрашенного в ярко-жёлтый цвет, и жестом дал Стивенсону понять, что они прибыли. Кивнув, тот, привязав собак, поднялся вслед за проводником по поскрипывающей лестнице.       В нос тут же ударил густой запах мяса, ухи и крови, а яркий свет ламп ослепил Стивенса на долгое мгновение. Когда глаза привыкли к свету, он осмотрелся вокруг — в углу, возле двух кресел, обитых шкурой чёрного медведя, стояла пузатая чугунная печка, на которой, судя по запаху, варилось тюленье мясо. На полках вдоль обтёсанных брёвен, представляющих собой стены, расположились ружья, пики и топоры, и Стивенс бы обязательно приблизился к ним, чтобы осмотреть, если бы возбуждённый гул не отвлек его.       Множество мужчин собралось в просторном зале, который и представлял собой дом, и всё внимание их привлекало происходящее в самом центре зала. Стояли они на полу, сложенном из расколотых пополам брёвен, на котором мягким ковром лежала дюжина дублёных оленьих шкур.       Стивенс, следуя за скинувшим промёрзший капюшон Апулуку, на голове которого располагались волоски, похожие на проволоку, вызывающие желание их пересчитать, принялся пробираться через толпу.       В отдалении висело несколько боксёрских мешков и груш — и набивных, и насыпных, — а посреди зала расположился ринг.       По рингу перемещались двое. Первый — крупнолицый и широкоплечий — был выше, но явно уступал противнику в скорости и манёвренности. Словно в диковинном танце тот бойко передвигался на лёгких ногах, активно нарабатывая чередование правого хука и левого джеба .       Изрядно обросший щетиной, он напоминал овцевода с пастбищ Линкольншира. Торс и руки его были усеяны вязью татуировок. Мускулы долго маялись бездельем: было хорошо заметно, с каким удовольствием они напряглись. Челюсть выглядела напряжённой из-за излишне сильно закушенной капы. Толпа же заводила ещё больше, выкрикивая:       — Фьюрригал! Фьюрригал!       Наконец, раздался звон колокола, от которого у англичанина чуть не заложило уши.       Придя в себя, Стивенс принялся внимательно наблюдать за боем. Фьюрригал, как тут же подметил он, предпочитал чередовать среднюю и длинную дистанцию, а кросс — особенно с правой руки — был каждый раз неожиданным. Все преимущества были на его стороне, особенно в поединке с таким громилой.       Соперник бросился на Фьюрригала в попытке нанести удар справа, но пропустил встречный кросс. Фьюрригал избрал отличную стратегию: измотать более крупного соперника, перемешав различные комбинации ударов.       Противник пропустил и хук справа, едва не поваливший его с ног.       Фьюрригалу явно нравилось раздражать соперника: он загонял того в красный угол и дожидался, когда ярость вскипит с новой силой. Когда же соперник взревел от злости, Фьюрригал наградил его апперкотом по подбородку, от которого мужчина покачнулся и отступил на пару шагов. Удар вновь был выполнен лишь в пол силы, что подзадоривало и толпу, и противника.       Соперники разошлись по углам. Какой-то парень-иннуит бросился к Фьюрригалу, подав прохладное полотенце. Мужчина тут же принялся обтирать лицо, шею, спину и взъерошенные светло-каштановые волосы. После этого он отдал полотенце, залепил зубами застёжку перчатки, глядя на соперника исподлобья, и вернулся на ринг.       По сигналу рефери боксёры выступили в центр.       Фьюрригал с нетерпением дожидался команды, хлопая перчатками друг о друга, а Стивенс, прищурившись, подметил про себя, как он расслаблен, словно нисколько не сомневается в победе. Наконец, раздался звон колокола, от которого у англичанина чуть не заложило уши.       — Бокс! — объявил рефери, и двое вновь сошлись в поединке.       — Ну, давай, не стой! — с едва различимой усмешкой Фьюрригал бросился на соперника, резким ударом в скулу заставив того повалиться на локоть. — Действуй!       Соперник поднялся, но тут же получил прямой удар справа. Он успел прикрыть лицо руками, но всё равно откинулся на канаты. Толпа восторженно заревела, призывая Фьюрригала добить противника.       Со злобной усмешкой тот принялся крушить соперника целой серией ударов, направленной по рукам, которые соперник не отводил от лица. Корпус того был открыт, но мужчина, снедаемый изнутри животным чувством победы, словно задался целью использовать лёгких путей. Рефери принялся считать.       Прозвенел гонг.       Бой закончился. Фьюрригал покинул ринг, направляясь к выходу, попутно принявшись разыскивать глазами свою верхнюю одежду.       — Ты теперь здесь, как я вижу, — заметил Стивенс, приближаясь к нему. Он остановился возле замершего на одном месте Фьюрригала, который оказался удивлён его пребыванием здесь точно так же, как и сам Стивенс своим решением отправиться сюда.       Англичанин зорко оглядывался по сторонам. Ему не нравилось, что иннуиты перешёптываются, поглядывая на него. А Апулуку тем временем куда-то исчез.       — Да, — усмехнулся Фьюрригал, свыкнувшись с мыслью, что его удалось найти. — Дыра, долги. Приходится хоть как-то сохранять достоинство.       «Достоинство?» Стивенс рассмеялся.       — Или прятаться, — заметил он. — Каждый называет это по-своему.       Они продолжили движение к выходу, когда Фьюрригал укутался в медвежью шкуру. Иннуиты по-прежнему не сводили взгляда с англичанина.       — Они считают тебя скрелингом, — усмехнулся Фьюрригал, надевая перчатки.       — Что это значит? — Стивенс никогда раньше не слышал этого слова.       — «Слабак», — рассмеялся Фьюрригал. — Они говорят, что ты не выглядишь, как умелый охотник, и твоя жена не будет тобой гордиться. Мужчиной здесь считается тот, кто может поразить гарпуном нарвала. Хвостовая часть считается лучшим угощением, и её обычно приберегают к пиршеству.       Стивенс поёжился.       — Да, очень смешно.       — Не переживай. Тебе ещё не доводилось встречать людей более тактичных, чем эскимосы.       — Это тебя их гостеприимство настолько покорило, что ты обосновался здесь? — Стивенс устремил взгляд вдаль — туда, где за высокими холмами уже давно опустилось солнце, уступив место настоящей полярной ночи. Он никогда не видел ничего подобного, но это не означало, что увиденное потрясло его и покорило его сердце. — Что ты забыл в этих снегах и льдах, Дитч?       Фьюрригал пожал плечами. Он остановился, и лицо его стало задумчивым. Хоть глаза боксёра и выдавали работу мысли, Стивенс не мог поверить, что другу действительно нравится находиться на этом голом материке.       — Здесь можно ездить на собаках и есть тюленье мясо.       — Никогда не замечал в тебе тяги к подобному, — пожал плечами Стивенс. Он задумчиво покачал головой: — Когда я вспоминаю, как мы жили дома, или даже в Америке, мне непонятно, как ты можешь жить здесь. Здесь нет ничего, кроме холода. Здесь даже нет скота! Одни лишь собаки. И море.       — Ну, не быть же обречённым на пасторство.       — Меня хоть к чему-то готовили, Фьюрригал.       — Брось, — отмахнулся друг и указал головой в сторону оставшегося позади дома. — Видел, как я его?       — Да, впечатляет, — закивал Стивенс.       Они оба замолчали, каждый думая о своём. У обоих нашлись причины, чтобы отправиться в эту богом забытую глушь, но Стивенс считал, что у него найдётся причина, чтобы заставить Фьюрригала возвратиться назад.       — Зачем ты здесь, Джо? — Дитч не сводил взора с серебрящихся снежных холмов. — Что заставило тебя приехать?       — Меня больше интересует, почему ты здесь, а не на Юконе. Не думал, что открытое на Клондайке золото пройдёт мимо тебя.       Фьюрригал печально усмехнулся.       — Мне нельзя на большую землю, ты же знаешь.       — Куда это делся весь твой запал?       — Говорят, награду за мою голову утроили, — последовала за этим усмешка.       Холод усилился, и обувь мужчин заледенела.       — А если я скажу тебе, что Мэл Такер сейчас там?       — К чему мне теперь Такер?       Если бы Стивенс не знал Фьюрригала двадцать пять лет, он бы подумал, что тому и правда нет дела до того, о ком он приехал ему поведать.       — Не думал, что ты упустишь такой шанс, — Стивенс, поджав губы, поиграл желваками.       Фьюрригал с интересом наблюдал за тем, как сова, белая, как мех зайца, за которым она пристально наблюдала долгое время, камнем обрушилась вниз и повалила зверька. Усевшись на бездыханном теле в самодовольной позе, сова принялась с упоением утолять голод. Стивенс же при виде этого скривился.       — Как ты смог на него выйти? — поинтересовался Дитч, поворачивая голову в сторону давнего друга.       — Недавно старатели нашли золото в речке Пайн-Крик, и толстосумы устроили настоящую бойню, решая, кто же отправится спонсировать новую «лихорадку». Громкое имя Такера сделало своё дело, и Мэл скупил тысячу гектар земли в том районе. Ты не хуже меня знаешь, что он нигде не останавливается надолго, но золотые прииски стоят того, чтобы рискнуть, верно?       Фьюрригал замолчал, вслушиваясь в тишину полярной ночи. Семь лет уже прошло с тех пор, как он в последний раз пересекался с человеком, имя которому — Мэл Такер. Семь лет уже прошло с тех пор, как выпущенная из его револьвера пуля прошла несколькими дюймами выше сердца. Семь лет с тех пор, как он упустил единственную выдавшуюся ему возможность. Семь лет с тех пор, как он начал ненавидеть себя ещё больше.       — Верно, — тихо проговорил он, кивнув, и Стивенс улыбнулся, празднуя победу. До настоящей минуты он сомневался в том, что ему удастся уговорить Фьюрригала.       — Я знал, что ты примешь верное решение, — его голос вывел Дитча из оцепенения. — Корабль будет ждать ещё два дня.