IV. Полторы тысячи бродяг
15 января 2019 г., 14:12
Густо пахло табаком — старик Дайи был тем ещё заядлым курильщиком. Стивенс же этот запах не переносил, и первые минуты пребывания в доме то и дело кривился. Ещё пахло потными сапогами — и оставленными у двери, и надетыми на ногах. Да и день выдался пасмурным и мрачным, так что настроение Стивенса можно было назвать крайне дурны́м.
Фьюрригал, усевшийся у одного из оконц, облокотился о стоящую под боком тумбу, закинул ногу на ногу и чему-то ухмылялся. Дайи расхаживал по хижине, ни на что не обращая внимания. На нём была грязная, сильно изношенная белая рубашка, застёгнутая на пуговицы до самого верха. Рукава её оказались подхвачены резинками. Лицо старика было грязным от пота и табака, а ещё это было лицо человека, повидавшего слишком многое.
Сам Стивенс как раз заканчивал обедать стейком, когда на стол опустилась большая тень: это старик усаживался напротив, принимаясь есть доварившуюся кашу. В его густой бороде блестела седина, а во рту зияли дырки меж зубами.
— Паршивый мелкий городишко, — пробубнил Дайи, и Стивенс, и Фьюрригал, не переглядываясь, усмехнулись, — здесь даже не на что рассчитывать. Хотя, о чём ещё может мечтать старик, вроде меня. Провалиться мне на этом самом месте, если мы с Мус-Криком не похожи, как две капли воды!
Через отворённую дверь в соседнюю комнатушку можно было разглядеть, как с кровати свисали поношенные шерстяные носки, а на стене висел отполированный «Спенсер» 56-го калибра . Если бы Стивенс спросил, откуда у Дайи такое оружие, а не обычное охотничье ружьё, то узнал, что оно было найдено им при Геттисберге и принадлежало какому-то северянину из пятого полка Мичиганской кавалерии, убитому на Литтл-Раунд-Топ во время перестрелки с солдатами Беннинга , засевшими в Берлоге Дьявола.
— Этот Уэсли Хардин… — сплюнул Дайи, и, вынув из-за пазухи флягу, принялся жадно пить. Фляга же была подстать хозяину: стекло, помещённое в покоцанный жестяной футляр, сам в свою очередь обшитый кожей, с пробкой, прикрывающейся металлическим колпачком. На кожаном чехле прошиты три петли, через которые продели кожаный ремешок. Стивенс уставился во все глаза: он такого добра никогда не видел.
Закончив, Дайи вытер рот краем рукава и гневно бросил:
— Брокер , оформлявший мою купчую, теперь вот сидит в тюрьме округа Нодэуэй за изнасилование двенадцатилетней девочки. Гад он ползучий. Побрал же меня чёрт связаться с ним и его наглецами; не привык я лясы точить с проклятыми голландцами . Нет, не мог я, как нормальные американцы, купить землю на аукционе за 1,25 доллара за акр…
Он едва заметно улыбался, видно, представляя иное развитие событий, а затем взгляд его мгновенно помрачнел.
— В те времена Палата представителей отклонила билли о гомстедах ; как же, как раз развязалась Мексиканская война , да и куда промышленникам до проблем землепроходцев — только руки рабочие терять. Вот и выживали тогда, как могли. И встретился мне этот Хардин, предложил оформить купчую через отделение Генерального земельного департамента. Ну, я и согласился. Оформили мы сделку с племенем понка, когда сиу ещё совершали свои набеги , а о нефти на тех территориях ещё никто и не слыхивал.
Фьюрригал со Стивенсом молчали. Неблагодарное это было дело — Дайи перебивать.
— Обработка земельного участка — работа не простая, но мы, уроженцы Коннектикута, всегда были трудолюбивы, — ни без гордости заявил старик. — В общем, готов я был трудиться на ней, да там прям и помереть — чего далеча ходить? Где жил, там и помер, где пахал, там и могилу себе вырыл. Не люблю я все эти кладбища — за океаном-то, под боком у королевы этой, англосаксы себе устраивают чаепития меж заборчиками усопших. Вот ведь ненормальный народ! А, вы ведь и сами англосаксы. Что ж…
Дайи покряхтел-покряхтел, и тут же, словно ничего и не было:
— Со стороны индейцев договор утвердил этот их, очень большой вождь. Имя его не помню уже. Как-то Ма…чу… или Мат…чу… Да не важно, — старик отмахнулся. — Звали его Стоя́щий Медведь. Раскурили мы трубку мира. Когда принимаешь тотем, парни, это значит, что индеец берёт тебя под защиту. Тебя, твою жену, твоих детей, даже твоих плешивых овец. Оскорбить индейца после такого жеста — немыслимая наглость.
Повисла короткая пауза.
— Подкупы и взятки — одна проблема, парни, а вот когда солдаты с ружьями наперевес приходят отобрать у тебя твою же землю — совсем другое. Расхищалось всё самым наглым образом этими фаворитами правительственных кругов — ну не прекрасные ли подарки для чиновников? Остаёшься на улице, а эти бюрократы пируют у себя с сигарами и виски и играют в покер. Не верю я слову белого; вот на слово индейца можно положиться.
— Чушь полнейшая, — послышалось со стороны окна. Стивенс, обернувшись, увидел, как Фьюрригал недовольно скривил губы. — Любители многожёнства и трусливые грабители дилижансов — вот они кто. Непобедимый дух гордецов, что только из засады нападать и могут, да устраивать налёты на одинокие фермы. Оставить их нужно было, чтобы перебили друг друга в своих бесконечных войнах, а не скальпы с белых женщин и стариков снимали. На этих дикарей спускать нужно этих же дикарей, старик.
Стивенс, затаив дыхание, перевёл взгляд на Дайи, ожидая бури.
— Непутёвые олухи, — тот лишь с усмешкой покачал головой. — Индейцы белых не душат процентами с процентов, и даже с нами последним куском мяса делятся.
— Это до того, как белых женщин и детей в рабство продают, или после?
Весь этот разговор Дайи счёл личным оскорблением, хотя Фьюрригалу — уж кто, как ни Стивенс, мог знать импульсивного друга — и в голову не могла прийти такая идея. Лицо старика словно окаменело, хотя взгляд буквально кричал о веренице мыслей, роящейся у него в голове.
— Кто-нибудь из вас уже читал «Плавучий остров»? — осведомился Джо, желая разрядить обстановку. Жюля Верна как раз издал Сэмпсон Лоу с лондонской Патерностер Роу в октябре прошлого года. — Не правда ли, отлично написано?
Конечно же, он прекрасно осознавал, что ни один из собеседников «Плавучий остров» прочитать не мог.
— К слову говоря, читал я французскую версию, — продолжал он, — и обнаружил множество удивительных колкостей как в сторону британцев, так и в сторону американцев. Интересная вещица, я вам скажу; особенно мне понравился комический диалог, в котором британцев сравнили с каннибалами — занятно было такое почитать.
Стивенс, сын священника, как наследник недурно́й домашней библиотеки и многочисленных рукописных проповедей, с детства считал себя знатоком книг. Дома было почти всё — от Гомера до Томаса Лав Пикока . Отдельно мать его почитала Эмара — то ли за его страсть к приключениям, то ли за необычайно плодовитое творчество, — и вместо «Сияй, сияй, маленькая звёздочка» читала ему на ночь «Сурикэ» .
Отец же его считался очень учёным человеком, хорошо разбирающимся в том, что говорит — а говорил он много, — и, пожалуй, много отличался от обычных церковнослужителей. Именно отец оставлял Джо множество рекомендаций, когда тот только начинал набивать руку на написании писем, и, можно с уверенностью сказать, ему блестяще удалось и это, так как многочисленные знакомые и друзья Джо уверяли, что в эпистолярном жанре он блистал с пятнадцатилетнего возраста.
— Ну ещё расскажи нам, как матушка читала тебе про этих индейцев перед сном, — Фьюрригал усмехнулся. — Мой отец считал, что сына нужно воспитывать в строгости и не допускать женских нежностей.
— Но ведь это твой отец, Дитч, — с лёгкой улыбкой произнёс Стивенс, поворачиваясь к другу. И только затем в нерешительности замер: реакции от Фьюрригала за такое можно было ожидать любой. Тот же несколько мгновений молчал, а затем уголки губ его дёрнулись в преддверии улыбки.
— Мой отец, точно, — и он рассмеялся. И Стивенс вслед за ним рассмеялся, успокоившись. Он не осознавал, зачем затронул тему отца Дитча, зная, что для того это болезненные воспоминания — слова слетели с языка быстрее, чем он смог подумать дважды, — но был рад, что всё благополучно разрешилось.
Дайи же сказал:
— Когда ты уехал, Этель о тебе справлялась. Только и делала, что сетовала на то, что не женила тебя на дочери своей. Говорила, та была бы тебе прекрасной парой. Ну чего ты так смотришь: девица на личико симпатичная.
— Потому я от вас и уехал, старик, — отмахнулся Фьюрригал. — Твоей сестрицей я сыт по горло. Славная женщина, но уж очень других учить любит. Что ни разговор, то о жене и детях… И как им — женщинам этим — только самим не наскучивает только это и обсуждать?
— Ну ты ведь и сам знаешь, какие они — женщины, — рассмеялся Дайи, и смех его, скрипучий, резанул по ушам. — У Этель у самой семеро бегало. Сейчас взрослые мальчуганы, крепкие. А Лизи красавицей выросла, замуж её сбагрят скоро.
— Уж сколько ей лет-то? Когда уезжал, она ещё в куклы играла.
— Семнадцатый год пошёл. Вам, городским, не понять, у вас общество в ногу со временем шагает, а Этель деревенская, для неё дочь в таком возрасте, да не при муже — одни переживания.
Фьюрригал только хмыкнул на это.
Затем они говорили о всякой всячине: о президенте, о антииспанском восстании и о блокаде Кубы , о том, как обстоят дела здесь, в Мус-Крике.
— Помню, ехал я как-то через Юту и стал свидетелем отстрела бизонов, — принялся за рассказ Стивенс. — К тому времени я уж думал их вообще не осталось — сколько фотографий в газетах видел, где одни черепа, да и только, горами целыми лежали, — и очень удивился. Но ещё больше меня удивило то, что творили охотники: убивали просто так — даже не вырезали печень или язык. Никогда ещё не видел большего варварства.
— Да ты варварства никогда и не видел, — рассмеялся Фьюрригал, и Дайи подхватил, заставив Стивенса смутиться.
Насмеявшись вдоволь, Дайи сказал:
— Ты прав, Стивенс, одни бизоньи тропы сейчас и остались. Одни тропы — никаких бизонов. Хотя, слыхал я, в этом Естоуне пара сотен голов сохранилась. Или меньше — а, не важно. Дострелялись их охотники; мы их для пропитания отстреливали, а эти… А эти уничтожить индейцев через их ахиллесову пяту пришли.
— И ты стрелял? — раздался голос Фьюрригала.
— Стрелял, — кивнул ему Дайи. — И до того, как насовсем из Коннектикута убрался — отец с собой на рейды брал, когда я подрос; бизоны ещё водились в Виржинии в тридцатые годы, — и после. Но, всё же, нам, белым, с индейцами, — он намеренно поднял глаза на Фьюрригала и пробуравил того взглядом, — в этом не сравниться. Они, друг мой, — обращаясь уже к Стивенсу, — этой охотой жили: как же они могли быть хуже нас в этом? Многому меня научил отец, но ещё большему научили понка и даже нумуну. Да, знавал я вождя нумуну лично. Куана Паркер его зовут — вы, конечно, о нём слыхали. Интересный он человек; что о рождении его легенды ходят, что военные походы его в качестве вождя впечатляют. Хотелось бы мне с ним ещё хоть раз повидаться, да не судьба, думаю уже.
— Команчи, — усмехнулся Фьюрригал. — Сколько легенд я о них слышал. А поразмыслить — так просто байки о паре тысяч варваров. Но заслужить такую репутацию ещё нужно было.
— Нумуну грозное племя, — согласился Дайи. — Но справедливое. Недаром они главенствовали на Великих равнинах.
— С тобой спорить, старик… — отмахнулся, смеясь, Фьюрригал.
— А ты не спорь, парень, — подмигнул в ответ Дайи. — Полторы тысячи нумуну было в своё время; видел я их лично, жил с ними по соседству, охотился вместе. Прошли времена индейцев; а хорошие это были времена.
Фьюрригал не выдержал накатившего приступа отвращения. Даже к трупам, гниющим на солнце и источающим зловоние, даже к толстосумам из Филадельфии он не испытывал такого отвращения. Пожалуй, его ненависть к индейцам могла сравниться лишь с ненавистью к Такеру. Конечно, если не хочешь заставить Дайи раздувать ноздри, как готовящемуся к нападению быку, то не стоит привлекать к своей персоне много внимания; поразмыслив ещё немного, Фьюрригал прикусил язык и вновь отвернулся к окну. Всё лучше, чем со стариком отношения окончательно портить.
Дайи знал об индейцах больше, чем Стивенс и Фьюрригал вместе взятые — Стивенс-то вообще в глаза их никогда не видел, — но Фьюрригал бы никогда не позволил себе даже помыслить об этом, и, несомненно, пришёл бы в негодование, если кто-нибудь бы хотя бы намекнул.
Дайи насмешливо глянул на него.
— Слишком уж ты молодой и гордый, — заявил он и глотнул из стакана. — Беспечный. Хорошо такое не закончится, сынок.
На это Фьюрригал только ухмыльнулся, а Стивенс, как обычно, согласился с Дайи.
