Дышать под водой

Фольмер редко появляется лично. Возможно, это обусловлено тем, что ему довольно-таки тяжело вырваться из объятия теней, а, возможно, все дело в том, что он просто не хочет лишний раз показываться. Даже когда он все-таки снисходит до того, чтобы соткать себе зримую и осязаемую оболочку, он ходит довольно-таки бесшумно, и, если честно, Локхарт почти не замечает его присутствия в доме. Иногда Локхарт ловит себя на мысли, что почти не смотрит в зеркала. Даже мельком. Лишь бы случайно не увидеть мелькнувший темный силуэт. Нет, это давно не страх, да и вообще, с чего бы Локхарту бояться? Просто каждое пересечение с третьим обитателем их с Ханной квартирки наводит на него ощущение чего-то… некомфортного. Неловкого. Локхарт подумывает, что дело, наверное, в том, что он, вообще-то, барона и убил. Ну, косвенно, конечно, но все-таки.  — Эм… — Локхарт ощущает себя, как идиот, каждый раз обращаясь к пустоте, чтобы позвать существо из теней. — Доктор Фольмер? Ханна, сидящая с ногами в кресле, отрывает на секунду взгляд от книги, чтобы с каким-то материнским снисхождением посмотреть на Локхарта. Потом, кашлянув, возвращаясь мыслями в текст, неловко сообщает пустующему дивану:  — Пап, может, все-таки… это, а? А то все… ну, правда, странно выглядит. Локхарт, глянув на Ханну, смотрит на диван. Потом снова на Ханну. Он действительно ощущает себя ужасным идиотом, потому что не понял сразу. Осознание наваливается, и у Локхарта горят кончики ушей, когда он в полной мере понимает, почему Ханна так странно смотрит на него время от времени. Черт возьми, Ханна же действительно видит его. Все время. И слышит, судя по удивленному взгляду на диван, тоже. Боги, каким он, наверное, выглядит для нее идиотом, когда садится в уже занятое кресло или же обращается в прямо противоположную от Фольмера сторону. Потом наваливается второе осознание, и приносит оно с собой еще большее желание закрыть лицо руками и делать вид, что барона не существует вообще. То есть, Ханне он показался сразу, и так и живет, практически не исчезая, а ему, Локхарту, лишний раз слово сказать не может? Чувство неловкости и некой… обделенности накатывают плавной волной. Ханна, заложив страницу в книге, неловко треплет выбившуюся из хвоста прядь, накручивая ее на палец.  — Отец просит передать, что прекрасно слышит тебя, и не нужно каждый раз… прости, что ты сказал? — переспрашивает она у дивана. — А. И не нужно каждый раз так плавно выходить к теме. Тебе достаточно просто озвучивать свою просьбу, если она у тебя имеется. Локхарт бросает кроткий взгляд на диван, а потом, поднявшись, выходит из комнаты. Все это невыносимо. Ханна смотрит ему вслед и, вздохнув, вновь открывает книгу.  — В чем твоя проблема? — недоуменно бормочет себе она под нос, выискивая строчку, на которой остановилась. Барон устало трет лицо ладонью.  — Проблем у меня две, — ворчит он, закинув ногу на ногу и запрокинув голову. — Одна взрослеет не по дням, а по часам, а вторая…  — А вторую ты усугубляешь сам, — заканчивает за него Ханна и дает понять, что разговор окончен. Менять Генрих Фольмер ничего не собирается. «Дурак», — думает Ханна, потирая виски.

***

Вега Готье вскружила Локхарту голову за каких-то пять минут знакомства. Веге давно исполнилось тридцать, но выглядела она совсем молодо, и Локхарт не дал бы ей больше двадцати пяти. Женщиной она была невероятно упрямой, и спорила с ним ровно до того момента, пока он не уступал ей, не признавал ее — абсолютно правой, а себя — неопытным мальчишкой, лишь по недосмотру попавшим в фирму. Вега была настойчивой, вредной, заносчивой. При всем при этом выглядела как богиня, а глянув на ее руки, Локхарт был готов пасть на колени перед ней, тут же протягивая кольцо. Длинные тонкие пальцы, аккуратные стриженные ноготки, едва заметные синеватые вены. Локхарт забывает, как дышать — линии идеальны, кажется ему. Что-то внутри сдавливает от восторга, стоило Локхарту столкнуться с ней в коридорах офисного здания. Вега была француженкой, и, если честно, природа не наделила ее какой-то особой красотой. У нее были худые плечи, чрезмерно длинное тело и похожий на клюв нос. Однако то, как она держалась, как умела подать себя — все это делали ее абсолютно невероятно фантастически прекрасной. Локхарт был… заинтересован. И показывал эту заинтересованность всю последнюю неделю.  — Мисс Готье, позволите пригласить вас на ужин? — мягчайшим голосом спрашивает Локхарт, догнав ее, уже покидающую офис. — Понимаю, что уже поздно, но… Вечер тенями лег на ее лице, и волосы казались почти черными в свете сумерек. Она улыбнулась — скупо, сдержанно, а потом кивнула, как будто предложение Локхарта было так же ожидаемо, как и то, что небо голубое. Локхарт смотрел на нее. Он не чувствовал сладкое, пузырящееся точно шампанское в бокале, ласковое чувство влюбленности, но чувствовал, что заинтересован и очарован. Она, кажется, прекрасно это понимала. Локхарт видел в ней идеальную пассию. Локхарт думал, что она, возможно, понравится Ханне, если он приведет ее в дом.  — Я знаю здесь неподалеку хороший ресторан, — качнула головой Вега, и каскад ее волос упал несколькими непослушными прядками на лицо. Локхарт кивнул и протянул ей руку. Происходящее ощущалось очень-очень странно, а еще на языке оседала горечь, и что-то твердило Локхарту, что это все — очень плохая идея. Но, бросив один лишь взгляд на прекрасные ухоженные руки, он отметает сомнения. Сколько можно быть в добровольном целибате? Они распивают вино, и Вега рассказывает о том, что оно и отчасти не похоже на настоящее французское.  — Вы, должно быть, часто пробовали настоящие… ммм, «старые» вина? — спрашивает он, неторопливо доедая форель. В зале заняты почти все столики, а за широкими панорамными окнами постоянно проходят толпы людей, возвращающихся с работы или же наслаждающихся жизнью ночного города. Несмотря на огромное количество людей вокруг, Локхарт ощущает себя как-то обособленно и неуютно. Вега пожимает плечами, скучающе глядя в сторону.  — У моей семьи были виноградники. Само собой, я знаю толк в вине. Она кажется абсолютно незаинтересованной в разговоре, ужине, Локхарте и этом вечере в целом. Тот, постукивая пальцами по скатерти, думает, что, кажется, начал терять хватку — раньше у него с женщинами и девушками проблем не было.  — Так вы выросли во Франции? — спрашивает он, ощущая себя идиотом.  — Моя фамилия и акцент должны были вам об этом сказать с первой же встречи. Да, все свое детство я провела на юге Франции.  — А потом?  — Потом поехала учиться. Работать. Жить.  — Но почему здесь? Шумный, загазованный город. Неужели не нашлось место получше? — Локхарт старается, правда старается, но взгляд у Веги не становится и отчасти заинтересованным. Она вздыхает.  — Большой город — большие деньги, вы и сами должны это понимать, иначе что здесь делаете?  — Я здесь вырос, мисс Готье. Она, устав от этого, неторопливыми глотками допивает вино из бокала. Локхарт не может отвести взгляд от ее жилистых худых рук, от плавного движения мышц и суставов под кожей.  — У вас потрясающие кисти.  — Спасибо за ужин, месье Локхарт. Они говорят это почти одновременно, и Локхарт сначала не понимает смысл ее фразы, сбитый совершенно очаровательным обращением на французский манер. Но когда понимает — смотрит растерянно, как она проверяет телефон на наличие новых сообщений или пропущенных вызовов и собирается уйти.  — Позволите вас проводить? — с отчаянием предлагает он. Она смотрит со снисходительной жалостью.  — Роланд, — зовет она его по имени, и его передергивает. — Я согласилась поужинать с вами, чтобы в дальнейшем это не встало между нами на работе. Вы правда мне симпатичны, но…  — Но?  — Но я лучше вас разбираюсь в вине, профессиональной этике и девушках. Локхарт смотрит на нее, снова ощущая себя идиотом. В этот раз — окончательно и бесповоротно.  — А.  — Ага. Простите, — она вздыхает и поворачивает голову, высматривая официанта. — Разделим счет? «Неужели я настолько жалок?», думает Локхарт, покачав головой.  — Что вы. Я заплачу. И все же, позвольте вас проводить, — он трет лицо ладонью. Уже стоя на автобусной остановке, Вега улыбается уголками губ.  — Простите, но я пыталась намекать.  — Я идиот, — честно сообщает он. — Это было ужасно. Она качает головой.  — Давайте лучше в следующий раз по-дружески выпьем после работы?  — Не утешайте.  — И в мыслях не было. Прежде чем зайти в автобус, она целует его в щеку.  — Лучше не искать интриг на работе, мистер Локхарт. Это правда провальная затея.

***

 — Унизительно, — бормочет он, стягивая с себя пальто. У него горят щеки, а сам он старается действовать максимально тихо. Пытаясь в полной темноте прихожей стянуть с себя туфли, он облокачивается на вешалку и чуть не заваливает ее со всеми зонтами и одеждой. Свет включается сам собой. Локхарт, вздрогнув, смотрит на лампочку, ослепленный светом, а через секунду отскакивает, потому что у него из рук настойчиво потянула пальто стоящая рядом фигура. Вешалка заваливается с грохотом, и Локхарт оказывается-таки на полу, потирая затылок. Лампочка лопается с тихим звуком и осыпает весь этот бардак мелкими осколками, но Локхарту не до того — затылок болит, а вешалка упирается жестким углом в поясницу.  — Какого черта? — яростно шипит он, с трудом разглядывая во вновь воцарившейся темноте силуэт. Несколько секунд висит тишина, и оба прислушиваются.  — Радуйся, что ты не разбудил Ханну, — кротко сообщают ему. До Локхарта моментально доходит, кто перед ним и при каких обстоятельствах. Это последнее, что ему сейчас нужно, и он стонет тихо — а потом неловко вздыхает. Раздражение глухим комом ворчит в груди.  — Я не…  — Вы — да, Локхарт. Встаньте и идите спать, — в голосе у барона — сталь, но Локхарту и море по колено — явно не стоило заливать свои неудачи изрядным количеством бренди с содовой.  — Ты здесь не командуешь. Это мой дом, моя квартира, — бормочет он, поднимаясь на ноги и тут же чуть не заваливаясь снова. Шипит сквозь зубы — наклонившись, достает из ноги впившийся в носок осколок.  — Оборзел, щенок? — вкрадчиво осведомляется барон, поднимая с пола вешалку.  — О, мы, оказывается, и диалоги поддерживать умеем, — Локхарта откровенно ведет. — Как нормально со мной поговорить — так мы через Ханну только можем, а как поиздеваться — тут как тут?  — Оборзел, — отвечает на свой же риторический вопрос Фольмер, а в следующую же секунду Локхарт обнаруживает себя прижатым к стене, а на его шее смыкаются чужие, вполне себе теплые и живые пальцы. И не скажешь, что их владельцу череп лопатой раскроили. Локхарт рвано вдыхает.  — Ты отвратителен. Ты, должно быть, даже не понимаешь, с чем именно ты сейчас разговариваешь, но будь добр, пошевели тем, что у тебя осталось вместо мозгов, и вспомни о субординации, — шепчут ему в ухо. Он не может не подумать о том, что должен чувствовать обжигающе-горячее дыхание, и как же это странно — даже не слышать его. А потом его отпускают — и он чуть сползает по стене, глядя в чужое лицо, почти неразличимое в полутьме.  — Надеюсь, вы помните, что у вас завтра рабочий день, — холодно говорит барон, отходя в тени и растворяясь, казалось бы, в них. Возможно, действительно растворяясь. — Спокойной ночи, месье Локхарт. Он неуловимо чувствует, что остался в прихожей один. Его все еще пошатывает, а горло побаливает — наверняка завтра останутся синяки. Он неловко касается пальцами кожи, словно бы не понимая, что вообще только что произошло, однако в следующую же секунду мозг, обленившийся под воздействием бренди, все-так пинает его. «Месье Локхарт»? Что. Просто, вообще, что. Ох… Какой же дерьмовый день. Что делать со всем этим, Локхарт решает подумать завтра. Спина ноет, а сам он чувствует давящую усталость во всем теле, когда отходит от стены и медленно, прямо по вещам и осколкам идет в свою спальню. Приходится идти на ощупь, и он чуть было не напарывается на ручку собственной двери, а потом спотыкается — но в этот раз ему везет, и, благо, заваливается он на кровать. А потом его вырубает. Как будто выключили лампочку. Или же она лопнула.