burning youth

когда я встретил тебя, мне показалось, что времени больше не существует.

Оборванные страницы, запах старых книг (их отпечатки на ладонях и мыслях, они пахнут солнцем и пылью, они пахнут вином и – господи – чьей-то кожей); Тэхен подпирает подбородок ладонью и вздыхает, наблюдая за тем, как капли октябрьского дождя стекают по окну библиотеки. Вторую неделю его ест тоска – поедает медленно, с упоением, как черви – разлагающийся труп (они заползают в ноздри и рот, пачкают все своей слизью, которой в действительности нет, Тэхен просто ее придумал). От раздражения; от нелюбви к. Людям – они пинают его предплечьями на шумных улицах, наступают ему на ноги в метро и на него же потом косо смотрят – мол, уйди отсюда, мешаешься. Тэхен улыбается и опускает взгляд, Тэхен улыбается и прячется. (От трупа скоро останется только та бесполезная кучка костей, а на них – черви, снова изголодавшиеся.) От Тэхена медленно, но верно остаются одни только кости, а тоска никак насытиться не может – заползает еще глубже, делает еще больнее в поисках хотя бы одного ничтожного кусочка, чтобы вспомнить, снова почувствовать этот сладкий вкус тэхенового подсознания (бардак порой выглядит лучше идеальной чистоты, и Тэхен согласен). Тэхен согласен, но лишь до тех пор, пока не вспоминает, что его все еще поедают изнутри. Да, библиотечные книги пахнут солнцем и пылью, вином и (все еще, неопровержимо) чьей-то кожей; и запах этот такой родной, такой знакомый, и Тэхен не понимает, где же он мог уловить его прежде – приторный какой-то, словно вездесущий. Тэхен рад бы обернуться на источник, но за его спиной нет никого, да и во всей этой огромной комнате сейчас нет никого – безжизненная пустошь. Обернуться и улыбнуться, резко глотнуть немного воздуха – и снова этот запах; солнце, пыль, вино, кожа. Тэхен так больше не может – он загибает уголок странички (да простит его кто-то свыше), ставит маленький томик Керуака обратно на полку и практически вылетает из библиотеки в университетский коридор. Здесь мрачно даже посреди дня, потому что за окном нет ни намека на солнце, и коридор затапливает пасмурность и серость, словно ожившая полутьма; вдали как будто мигает лампочка, но Тэхен останавливается, присматривается и понимает, что это всего лишь табличка с надписью «Выход» – неисправная, ярко-зеленая. // Чон Чонгук. Это тот мальчик, с которым Тэхен сталкивается почти каждый день, но никогда с ним не разговаривает; это тот мальчик, который живет в квартире напротив и вечно носит черную худи с капюшоном. Тэхен знает его имя, потому что его айди-карточка однажды выпала из кармана. Тэхен тогда окликнул Чонгука негромким и невнятным «Эй», затем безмолвно протянул карточку и скрылся за дверью своей квартиры; Чон Чонгук – это тот мальчик, который наградил Тэхена робким благодарным взглядом, пряча карточку обратно в карман. И Тэхен уловил его запах лишь на мгновение – запах свежести (так пахнет улица весенней ночью после длительного дождя) с едва-едва ощутимыми нотками сигарет. Табличка с надписью «Выход» – неисправная, ярко зеленая – расплывается перед глазами неоновым пятном, когда Тэхен понимает (и это чертовски удивительно), что запах библиотеки все же напомнил ему запах Чонгука. В библиотеке была одна приоткрытая форточка, и ветер был настолько сильным, что безвкусный кружевной тюль поднимался едва ли не до потолка. А Тэхен читал Керуака; одну из этих его красивых дорожных историй. Из пункта «А» в пункт «Б», из точки в точку, от старта до финиша; Тэхен читал и облизывал свои искусанные губы, порой задерживая дыхание на особо волнительных моментах (а когда снова делал вдох, то на мгновение забывал себя от этого запаха). Свежесть и сигареты (наверное, кто-то курил под окнами библиотеки) и все то же солнце, пыль, вино, чья-то кожа. Тэхен не умеет называть вещи своими именами, даже когда ему очень хочется. Табличка с надписью «Выход» принимает относительно четкие очертания как раз тогда, когда Тэхен неторопливо ступает вперед по полутемному и бесшумному коридору, и больше всего на свете хочет избавиться от того библиотечного запаха. Черви, поедающие его труп, ликуют. // Ночные поездки, дорожные истории в стиле Керуака, запах сигарет и кашемировый кардиган (тот самый кашемировый кардиган). Тэхен смеется так, как будто у него в запасе еще несколько жизней. Смотрит из окна аэропорта на рассвет – какой-то розовый, немного винный, а затем очень-очень светлый; и звезды тают, как сладкий пломбир на кончике языка. Рассвет из красивой сказки, из фэнтези-истории, где все слишком красивое, отточенное, тщательно вырисованное. Чонгук листает страницу за страницей и не верит. Да, это какой-то бесплатный туристический журнал из аэропорта, в нем фотографии счастливых семей и красивых девушек в купальниках на фоне морских пейзажей и пляжей. Взгляд упорно падает на Тэхена. Он кутается в кашемировый кардиган, как в уютный и теплый плед в разгар зимы. Только вот сейчас лето, самый краешек июля, оборванная страница, страница с загнутым уголком, страница с карандашными пометками. Чонгук вспоминает о том, как они вместе ели остывший рамен и запивали его вином, сидя на полу его тесной квартиры (тогда был октябрь, жутко сквозило); вспоминает и понимает, что им двоим далеко до шаблонного глянцевого счастья и вообще чего-то такого. Тэхен любит простоту, Тэхен любит курить и смотреть на рассвет, но здесь курить нельзя, так что остается только последнее. Аэропорт многолюдный, но все в основном без конца снуют, и никто не останавливается присесть на местах для ожидания. Так что здесь они практически одни. И пахнет здесь летом. Чонгук закрывает журнал и прячет его в рюкзак, на потом; затем как-то случайно задевает ладонь Тэхена кончиками пальцев и поспешно отдергивает руку, как от огня. Тэхен – искра, которая превращается в пламя за считанные секунды. – Все в порядке? – осторожно, немного устало спрашивает он. Тэхен тщательно скрывает усталость. Чонгук хорошо это знает – на самом деле, сейчас он не отказался бы поспать как минимум неделю, но он ни за что не скажет об этом вслух. Он же Тэхен – упертый как черт знает кто. И порой очень, очень социально неловкий. – Да… да, – тихо отвечает Чонгук и убирает руку в карман джинсовки. Он сам не лучше. // Когда они приземляются в Осаке, раннее-раннее утро успевает перетечь в день, умытый легким летним дождем и освещенный ярким июльским солнцем. Тэхен сонный, помятый, попросту никакой, но так счастливо улыбается, волоча за собой чемодан, который едва ли не в два раза больше его самого, что Чонгук верит. Верит, что в какой-то мере он жил ради этого момента. В отеле Тэхен падает на свою кровать, утыкается лицом в подушку и засыпает, наверное, за считанные секунды. Чонгук присаживается рядом и с легкой улыбкой проводит кончиками пальцев по его запутанным волосам. В Чонгуке любовь прежде жила маленьким несмелым огоньком, который никак не мог разгореться в настоящее пламя. В Чонгуке любовь замерзала и таяла фруктовым мороженым, сладким льдом; растекалась вязкой приторной карамелью, становилась вином и делала его пьяным, до беспамятства пьяным. Вот Тэхен прыгает на его кровати в своей пижаме с Кумамоном, потому что они снова устроили ночевку, как девочки из средней школы. Но вместо сладостей и сплетен у них термос с горьким кофе, пачка чипсов и диск со всеми частями «Звонка», принесенный Тэхеном. Наверное, влюбляться Чонгук начал тогда, когда Тэхен на особо страшных моментах задерживал дыхание и крепко цеплялся руками за его предплечье, прижимаясь щекой, прижимаясь едва ли не всем телом; и Чонгуку было так до дрожи приятно от собственной нужности, даже если для Тэхена это не значило ровным счетом ничего. Таки не значило. Тэхен рос, становился взрослее и вскоре тактильных контактов вообще начал избегать, бояться, как огня. Особенно почему-то с Чонгуком. Чонгука это задевало и вводило в ступор. Почему это Тэхен, его Тэхен, даже не цеплялся жадно за его руку на напряженных моментах в очередном низкосортном ужастике? А потом Чонгук привык. А потом привык к тому, что привык. Правда, сейчас проскальзывает иногда что-то такое. Мимолетная нежность, жажда почувствовать себя нужным и важным, жажда просто побыть живым хотя бы недолго. (То есть, побыть в тэхеновых объятиях.) // Сакура здесь не цветет разве что зимой. Тэхен стоит посреди мощеной дорожки и пытается ловить лепестки пальцами, и громко смеется, и подпрыгивает, и его белая футболка без конца задирается, немного оголяя низ живота. Чонгук делает около тридцати снимков на телефон и мысленно обещает хранить каждый из них в своей памяти. – Ты не проголодался? – Тэхен идет немного впереди, продолжая подпрыгивать. Его очки на затылке, а волосы ерошит теплый ветер. – Здесь недалеко есть крутой ресторанчик, я в интернете вычитал, там… Самое оригинальное и небанальное – пойти есть суши, ага, да. Чонгук улыбается, когда делает глоток из чашки с жасминовым чаем, потому что Тэхен перед ним – такой простой, улыбчивый, какой-то очень родной и свой. Чонгук изо всех сил старается погасить в себе вновь вспыхнувшее, словно спичка, чувство, но так просто это сделать не получается. Слишком много было всего, нехорошего; слишком много Чонгук ждал хорошего. // На самом деле, у них было кое-что. Лишь единожды, когда Тэхен, пьяный и накуренный, завалился к Чонгуку в четыре утра и долго смеялся в его объятиях, а потом долго плакал в его ванной. Бесконечно долго – наверное, целую вечность. И у Чонгука тогда была вся нежность мира – до этого он целый вечер слушал Little Things, тихо наигрывал аккорды на старенькой гитаре и смотрел на непрекращающийся дождь. Тэхен вышел из ванной, немного пошатываясь, присел рядом на кровать и просто уронил голову Чонгуку на плечо. А Чонгук думал о том, что было бы, если бы у них все изначально получилось немного иначе. Не так спонтанно и странно, с совместных перекуров на заднем дворе школы, одной бутылки пива на двоих и «Я просто обязан скинуть тебе ту классную песню». У них было кое-что. Чонгук никогда не выключал музыку – ему казалось, что она заглушает все его мысли; он находил пальцы Тэхена своими и прикасался осторожно, трепетно, со страхом, но страх этот был приятный, он отдавал легкой головной болью и теплом. И самым прекрасным было то, что Тэхен не отстранялся, не пытался уйти, даже ничего не говорил. Тэхен просто был у него. А у Чонгука была вся нежность мира. // В Осаке красивые парки, залитые солнечным светом, и Тэхен в каждом из них – тоже красивый, такой улыбчивый и простой. Чонгуку хочется постоянно фотографировать его и все так же запоминать каждый сделанный снимок, откладывать на дальнюю полочку памяти и хранить бесконечно долго. Вот Тэхен предлагает пойти поесть мороженого, вот мило разговаривает с какой-то девочкой, присев на корточки, вот с усталым вздохом падает на пустую скамейку, и Чонгук присаживается рядом, опускает взгляд и пытается не улыбаться слишком много. Солнце щекочет лучами его затылок. – Я так давно мечтал уехать, – Тэхен взъерошивает волосы ладонью, и Чонгук не знает, как сказать о том, что у него на подбородке застыла капля мороженого. Такого насыщенного розового, со вкусом жвачки – сладкого-сладкого, что Чонгука от одного лишь запаха чуть не стошнило. Чонгук неторопливо тянется ладонью и аккуратно стирает каплю своим пальцем. Тэхен смотрит на него хмуро, а еще через мгновение – благодарно. Снова вздыхает и закидывает голову назад, крепко зажмуриваясь. Так время тянется словно вечность, и все вокруг застывает. Не слышно даже шум автострады, не слышно детский смех с площадки неподалеку, не слышно разговоры прохожих – только спокойное, размеренное дыхание Тэхена совсем рядом. – Мне нравится, что ты со мной, – произносит Чонгук, и, в принципе, он не подразумевает ничего слишком очевидного – просто говорит то, что хочет сказать. (Или?) Тэхен молча поднимается со скамейки и неторопливо шагает дальше по мощеной дорожке, подпрыгивая едва ли не на каждом шагу. Чонгук смотрит ему вслед, смотрит на него как на что-то безнадежно потерянное и упущенное и думает, когда же он успел его упустить. (А может, так и не сумел поймать?) // На часах – шесть утра, и Тэхен громко смеется с какого-то глупого ситкома по маленькому телевизору, сидя на скрипящей отельной кровати и макая чипсы в ведро с карамельным мороженым. Чонгук задерживает на нем взгляд и не верит в то, что он мог влюбиться в кого-то такого. Чонгук закрывает за собой дверь комнаты, а когда открывает снова, то оказывается в своей тесной спальне. И внезапно понимает, что Ким Тэхена для него не существовало никогда.