burning youth

в те дни только солнце регулярно тонуло в своем оранжевом смехе, напоминая о конечности слов, вечности чувств, смертности тел.

У Тэхена болезненной дрожью внутри отдается все, что хоть немного связано с Японией, с ее освещенными солнцем улицами и лепестками сакуры в теплом свежем воздухе; у Тэхена болезненной дрожью внутри отдается все, что связано с недорогими отельными номерами, карамельным мороженым, тупыми ситкомами с пяти до семи утра; у Тэхена болезненной дрожью внутри отдается все, что связано с долгими взглядами, которые он порой ощущал на себе – взглядами одного человека, неуверенными и робкими, но почему-то очень, очень тоскливыми. Неясной болезненной дрожью. Тэхен готовит себе кофе и устало падает на диван. Делает глоток за глотком и бесцельно переключает каналы по телевизору (везде одни новости да реклама), пока снаружи туманный и пыльный осенний Сеул утопает в дожде. Тэхен закрывает все окна и форточки, он не может дышать дождем, не может дышать этим свежим влажным воздухом, а еще сигаретным дымом, потому что кто-то по соседству постоянно курит и все это заносит в тесную тэхенову квартиру. Тэхен находит один томик Керуака на своем полуразваленном письменном столе и выключает телевизор, принимаясь бесцельно листать страницы. Даже эти страницы в его чертовом доме пахнут точно так же, и внезапно Тэхен понимает – быть может, дело не во времени и месте? Может, дело не в обстановке и окружающих предметах? Что это за привязанность такая странная? Тэхен отчетливо ощущает что-то несуществующее (или что-то давно и хорошо забытое), пока в соседней квартире кто-то снова без конца курит, и Тэхену приходится открыть форточку, потому что совершенно внезапно он начинает нуждаться в запахе сигарет и дождя больше всего на этой огромной планете. И все сужается до размеров двух маленьких квартир, одного лестничного пролета; все сужается до размеров комнаты Тэхена и его самого, дышащего воздухом из распахнутого настежь окна (его локти упираются в холодный подоконник рядом с одиноким и давно засохшим вазоном, и мелочи становятся неважными, но Тэхен почему-то все равно запоминает каждую из них). Даже то, как именно капли дождя разбиваются о лужи на асфальте. Даже то, как он сам дышит сейчас – как-то внезапно спокойно и умиротворенно, как не мог дышать посреди полутемного университетского коридора. (Как он дышал на рассвете в почти безлюдном аэропорту и снова чувствовал на себе тот взгляд – прожигающий насквозь, даже болезненный, очень, очень тоскливый.) Не одного Тэхена поедает тоска. Его кофе постепенно остывает на полу возле дивана. Под ногами – голый холодный паркет. Тэхен знает, что курит не кто иной, как Чон Чонгук – мальчик в черной худи с капюшоном, живущий в соседней квартире. Тэхен приоткрывает шкаф и достает оттуда свой любимый кашемировый кардиган, накидывая его на плечи, когда становится слишком холодно от октябрьского ветра, блуждающего по комнате; он допивает свой остывший кофе и бесцельно смотрит в экран телевизора. // И воспоминания приходят во сне – так, как и должны приходить. Парк в Осаке, цветущая сакура, мощеная дорожка под ногами, пустующая скамейка – Тэхену кажется, что он помнит даже вкусы и запахи. Но вот лицо сидящего рядом с ним по-прежнему размытое и нечеткое, и голос Тэхен не может слышать, потому что некто молчит. Тэхен просыпается и дрожит, сильнее кутается в тонкое одеяло, как будто ему это может помочь, и вытирает холодный пот со лба; тянется к тумбочке за своими очками, надевает их и смотрит на часы – без двух минут пять утра. Тэхен глубоко вздыхает и откидывает голову обратно на подушку, бесцельно смотря в потолок. За окном еще полутьма, но скоро забрезжит рассвет; за окном еще полутьма, и это самое прекрасное время суток – когда ночь понемногу переходит в утро. Только в такое время тоска внутри Тэхена резко куда-то исчезает, испаряется, и он больше не чувствует себя разлагающимся трупом, который стал для кого-то неплохим пропитанием. Тэхен думает о своем сне, но почему-то не может выцепить из отрывистой киноленты событий ни одного эпизода; Тэхен думает о своем сне и по-прежнему вспоминает запах – сейчас это солнце, пыль и вино; запястья сидящего рядом прячутся под черными манжетами худи, и Тэхен не видит в этом никакого смысла, потому что Осака, цветущая сакура, яркое солнце; на термометре – +25, не меньше; тепло и светло, нет ни холода, ни дождя. Нет этого промозглого октября, из-за которого Тэхен утопает в тоске. День переходит в ночь, ночь переходит в день – и все становится однородной массой, серой и безжизненной; но лишь до тех пор, пока Тэхен не вспоминает снова, и воспоминания на этот раз совсем немного четче. Да, отельный номер – с виду неудобный и тесный; ситкомы до семи утра, карамельное мороженое, с тихим скрипом за кем-то закрывается дверь. Чуть позже Тэхен уже спит, а кто-то обвивает руками его талию; чуть позже Тэхен принимает поздний утренний душ, по ошибке оставив дверь в ванную приоткрытой, и кто-то тайком заглядывает внутрь (да, Тэхен снова чувствует на себе полный грусти взгляд). Тэхен отчего-то уверен – у этого кого-то слишком много нерастраченной нежности; и как растратить ее, он не может решить, как и не может решить, с кем. А может, давно решил и сейчас просто боится; прячется в собственной тени и становится невидимкой, но даже из самого темного угла продолжает наблюдать за Тэхеном. (Это он сейчас курит в открытое окно в соседней квартире?) // «Это ты. Я помню тебя. Это ты. Я помню тебя», – назойливым гулом в голове, в пульсирующих от боли висках. Тэхен чувствует эту боль и корчится, не в силах помочь самому себе (если бы он знал, что будет так сложно, отрекся бы от воспоминаний еще до того, как сумел их постичь). Но процесс запущен, и впервые, пожалуй, от этого яда нет противоядия, обратное действие невозможно, и Тэхену нужно принять и смириться. Он стучит в дверь квартиры напротив до боли в костяшках, а когда Чонгук открывает, Тэхен снова ощущает на себе полный тоски взгляд. «Это ты. Я помню тебя. Это ты. Я помню тебя». Скажи же ему, скажи. – Перестань так много курить, – у Тэхена – боль в пересохшем горле, а еще в солнечном сплетении. – Прости, – сипло отвечает Чонгук, и кажется, словно извиняется он за что-то совсем другое. Говорят, воспоминания не приходят одновременно; к кому-то раньше, к кому-то – позже, и никак иначе. Тэхен надеется вспомнить все первым, но в то же время боится этого, а Чонгук смотрит на него так, как будто хранит все его воспоминания и отдавать не хочет чисто из жалости – ну же, попробуй, забери. Осака, парк, яркое солнце, вкус мороженого на языке. Ситкомы до семи утра, рассвет за окном отельного номера, чья-то теплая рука на тэхеновой талии. Ну же, попробуй, забери. Тэхен сглатывает и отводит взгляд; из квартиры Чонгука пахнет все теми же сигаретами и негромко шумит что-то очень-очень красивое – кажется, Hyukoh. Чонгук сбрасывает с головы капюшон и тихо шмыгает носом, когда снова хватается ладонью за ручку двери, но не спешит ее закрывать. Тэхен смотрит на его тонкие исцарапанные пальцы и почему-то совсем не к месту вспоминает дорожные истории Керуака. – Твой кардиган, – вдруг произносит Чонгук, и Тэхен даже вздрагивает. – Что с ним? – спрашивает. – Он, – Чонгук хмурится и покусывает губы. – Все тот же… Тэхен резко поднимает взгляд и смотрит на него растерянно. – То есть, – спешит исправиться Чонгук, крепче сжимая в ладони дверную ручку. – Очень красивый, – он вздыхает и, кажется, почти готов разрыдаться. – Прости. Перед Тэхеном резко захлопывается дверь, и только в этот момент он понимает, что это был действительно первый раз, когда он заговорил с Чон Чонгуком. // Тэхен боится засыпать – он боится того, что может ему присниться; он впервые за несколько недель курит (и то только потому, что решил от безделья перебрать шкаф и нашел в старой куртке помятую пачку с двумя сигаретами) и уже не понимает – это запах его дыма или дыма Чонгука. И становится легче. Тэхен не спит до пяти утра, а в пять (снова от безделья) переключает каналы телевизора и внезапно натыкается на старый ситком; и на языке чувствуется привкус карамельного мороженого вместе с еще чем-то странным – чипсами, кажется? Предрассветную ночь портит вновь начавшийся ливень, и Тэхен снова вспоминает о том, что за окном по-прежнему октябрь, а не какой-то там июль, и он в Сеуле, а не в одном из парков Осаки; и никто не стирает заботливым жестом каплю мороженого с его подбородка. Тэхен перестает вдумываться в происходящее на экране, он перестает замечать все вокруг – только кусает костяшки пальцев и пытается не плакать, потому что воспоминаний так много, и они все такие яркие и отчетливые, что им веришь, даже если совсем не хочется. Теплый плед с его колен падает на холодный паркет. И в это же время в соседней квартире Чонгук понемногу опустошает бутылку коньяка (что так не идет его образу гнусного подростка), сидя на полу и бесцельно смотря в стену напротив. У него в холодильнике – ведро карамельного мороженого, а в одной из тумбочек на кухне – две пачки чипсов, с сыром и беконом. (Тэхен всегда любил с сыром, а Чонгуку больше нравился бекон.) Сейчас Чонгука тошнит от всего, но плевать; он и себе купил кашемировый кардиган, чтобы закинуть его в шкаф и по возможности никогда не вспоминать, но так не получается. И вообще ничего не получается с тех пор, как Чонгук узнал, что его сосед – тот, кого в прошлой жизни он любил больше, чем кого-либо во всем мире. Ничего не получается с тех пор, как Чонгук понял, что все еще любит.