Супердевушка

В маленькой, но уютной квартирке неподалёку от городской площади Дорадо было необычайно тихо. Тишину этого места нарушал лишь мерный шелест волн, смех и крики, доносящиеся с пляжа. Тёплый солёный бриз трепал белый тюль у открытого высокого окна. Золото вечернего света мягко стелилось по полу, неторопливо пересекая пространство от стены между спальней и гостиной к обеденной зоне. В коридоре за входной дверью послышался скрип половиц, а затем щелчок замка входной двери. На пороге появилась пожилая приземистая женщина-южанка. Одета она была в цветастое длинное платье с передником. Волосы были аккуратно уложены в пучок на затылке. Глубокие морщины обрамляли её чёрно-карие глаза, подведённые сурьмой. Внимательно оглядев периметр комнаты и открытое окно, она направилась прямиком в спальню. — Рени, ты всё-таки решила идти, — констатировала пожилая женщина и тяжело вздохнула, глядя на молодую девушку у окна, старательно бинтовавшую ладони. — Я должна, Ибби. Больше некому. Девушка развернулась вполоборота и решительно взглянула на гостью. Она была среднего роста, худенькая, а Донна Ибби, с высоты своего многолетнего опыта, сказала бы, что даже немного щупловата. Вместе с этим, Рени имела в своём арсенале мягкие черты лица, длинные густые волосы, доходившие ей до середины спины, выразительные зелёные глаза, пронзительный взгляд и чувственные губы. Увидев такую девушку в повседневной жизни, можно было подумать, что она фотомодель с обложки модного журнала, однако действительность была несколько прозаичнее. Вместо модного аксессуара в руке эта девушка обычно держала самурайский короткий клинок — вакидзаси, а светским раутам она предпочитала зачистку гнёзд криминальных авторитетов и подконтрольных им банд. Мексиканский народ прозвал её Грозой ночи и с трепетом почитал её как защитника слабых и угнетённых, а для тех, кто проворачивал свои дела под покровом ночи, тех, чьи руки были по локоть в крови, её имя было под строжайшим запретом, так как оно несло в себе лишь смерть и разрушение. — Ничего ты никому не должна, — Ибби, которая была соседкой Рени и одновременно её домовладелицей, подошла ближе и схватила её за плечо, полностью развернув к себе. — Послушай меня, ты юна и прекрасна. Такая жизнь не для тебя. Вместо того, чтобы носиться ночью по крышам за этими головорезами, ты должна ходить на свидания, веселиться и танцевать. Они убьют тебя, девочка, рано или поздно. — В таком случае, это будет означать, что я была недостаточно хороша. — Maldita sea! До чего же ты упряма! — всплеснула руками Ибби и отошла на пару шагов назад, схватившись за голову. — Не переживай, Донна Ибби, я вернусь ещё до рассвета, — Рени в два шага сократила расстояние между ней и Ибби и взяла её за натруженные руки, покрытые глубокими морщинами. — А если не вернёшься? — тихо вопросила Ибби, неотрывно глядя на Рени. Девушка глубоко вздохнула и склонила голову набок, скрыв взгляд изумрудных глаз под длинным веером золотых ресниц. Донна Ибби готова была поклясться, что стоит Рени совершить такой жест перед любым мужчиной, как он тут же упадёт к её ногам. Рени, по мнению Ибби, была настолько же прекрасна, насколько смертоносна. Однако ей было тяжело принять философию Рени, все эти её самурайские заскоки. Её приёмный отец забил девчонке мозг правилами и сводами кодекса, которому девятьсот лет не меньше, привил ей какую-то сверхъестественную отрешённость от смерти в целом, что своей, что чужой. — Ты ещё совсем ребёнок, Рени. Хочешь ты это признавать или нет, но это так. Все эти убийства оставляют след в глубине твоей души. Нельзя убить человека, даже сражаясь за правое дело, а потом после этого спать спокойно. — И всё же я сплю, — ответила Рени с грустной улыбкой на лице и отошла к комоду, на котором покоились её клинки. Она трепетно взяла их в руки, ощутив приятную тяжесть, и погладила тесьму на рукоятке большим пальцем. Всё, о чём говорила Ибби, было когда-то частью её жизни. Первые убийства, первая кровь на руках. Она пошла на это потому, что могла. И хоть она не была обязана этого делать, она ступила на тропу войны и сражалась изо всех сил за тех, кто сам себя защитить был не в состоянии. Порыв был неплохой, но реализация оказалось гораздо сложнее, чем предполагалось изначально. На деле же оказалось, что убить человека ничего не стоит, однако жить дальше с последствиями этого выбора крайне тяжело. Груз ответственности за содеянное может с лёгкостью свести с ума, но не делать ничего и надеяться на то, что всё наладится само собой, было крайне глупо. Выбор был очевиден и до банального прост — делать всё возможное или не делать ничего. Просматривая криминальные сводки новостей, некрологи длинной вереницы имён и фамилий, рассматривая фото убитых добропорядочных людей, Рени приняла решение вступиться за беззащитных, даже если за это придётся отдать свою душу и никогда не надеяться на то, что кто-то возьмёт ситуацию в свои руки. «Блэквотч», «Овервотч» в руинах, пыль на месте былого величия. Рени приучила себя думать — никто не придёт, чтобы помочь, и поэтому кому-то всё-таки придётся взять всё в свои руки. Кто, если не она? Веские доводы, подкреплённые логикой, и всё же воспоминания имеют свойство всплывать даже после множества прожитых дней. Воспоминания Рени чаще отрывочны; счастливые — тёплые, в солнечном свете, грустные — объяты холодом, одеты в сумрак ночи. Воспоминания-вспышки, но не о первых убийствах. В ту ночь Рени убила множество людей и до сих пор отчётливо помнила это так, будто это было только вчера. Вот она бесшумно ступает по крышам, и её шаги легки и по-кошачьи грациозны. Она приходит под покровом ночи и видит перед собой внизу с десяток людей. Пытаясь запомнить план внутреннего двора и прилегающего к нему здания, Рени делает себе пометку о том, кого следует убрать в первую очередь, чтобы не поднять тревогу. Она крепко держит рукоять клинка в руке, опираясь другой рукой о черепицу на крыше, и делает лёгкий прыжок вниз, во внутренний двор, бесшумно опускаясь на землю. Все её движения выверены и точны. Она тренировалась этому почти всю свою жизнь. Рени видит возможность атаковать и делает это. И в тот момент, держа клинок в руке, Рени явно чувствует, как он вибрирует, скользя по костям, как звенит лезвие от удара, как льётся фонтаном кровь, когда она делает резкий надрез от грудной клетки к шее. Кровавый туман застилает ей глаза, а сердце в груди неистово бьётся, словно это боевой барабан. Она несётся сквозь противников будто смертоносный вихрь, казнит без права на помилование, не сомневаясь ни секунды, ведь промедление может стоить ей жизни. Когда последний стон и хрип поверженного врага затихает, а кровавый туман, застилающий глаза, рассеивается, Рени остаётся наедине с последствиями своего выбора. Она неподвижно стоит, не в силах сделать хоть что-то, но отчётливо слышит, как с клинков капает кровь, и она знает, что она повсюду: на её обуви и одежде, в волосах и на лице, на её руках. Рени аккуратно поднимает руку, одетую в широкий рукав короткого кимоно, и тщательно вытирает клинок об атлас, расшитый ветвями с розовыми цветами сакуры, затем проделывает тоже самое с другим клинком и рукой, после отправляет клинки в ножны на поясе. Рени медленно разворачивается и идёт по направлению к дому. Делает она это машинально, и её совсем не заботит то, что вся её одежда в красных разводах. Ночью она никого не встречает на своём пути, улицы пустынны: все сидят по домам, напуганные произволом местных банд, и Рени отмечает сама себе где-то на периферии, что ей это только на руку, ведь убивать свидетелей ей хочется в последнюю очередь. Думая о том, что ей сейчас хочется больше — помыться или совершить сэппуку, — она добирается до дома и совершенно не помнит, как раздевается и как оказывается в душе. Рени долго сидит на кафельном полу в душевой, пытаясь согреться и подавить дрожь. Она без интереса наблюдает, как в слив уносится вода с розовыми разводами, и, когда Рени смотрит на это, ей мерещится запах крови и железа. Её тошнит, и она пытается подавить приступы, делая глубокие вдохи, но тело скованно и не слушается её. Остаток ночи она пьёт виски, оставшийся с празднования Нового года, и встречает рассвет. Когда сидеть в четырёх стенах становится невыносимо, а воспоминания о прошедшей ночи грозят свести её с ума, она звонит отцу и рассказывает ему в мельчайших подробностях о том, что сделала прошлой ночью. На той стороне провода тишина, а затем голос, который приводит её в чувство. Он говорит ей закрыть сердце, и Рени не понимает, как именно ей нужно это сделать. Она внимательно слушает наставления отца, и по её щекам бегут слёзы. Она закрывает рот рукой, чтобы отец ненароком не услышал, как она плачет, но он знает её лучше, чем кто-либо, и грозится приехать, если ей не удастся взять себя в руки. Рени говорит ему севшим голосом, что собирается закончить начатое, и отец отвечает ей, что её убьют этой ночью, если она не сможет закрыть сердце. Он просит её вспомнить кодекс и предков, что отдали свои жизни во имя высокой, благой цели, о оставленном ими наследии, о постулатах, от соблюдения которых запрещено отступать. Рени молчит, а затем говорит: — Если я умру, значит, так и должно было случиться, но клянусь, я постараюсь забрать с собой как можно больше этих ублюдков. Она сказала это и сегодня. На что Ибби закатила глаза и принялась с плачем причитать на мексиканском, ходя по комнате, словно загнанный в клетку зверь. — Ибби, послушай, — Рени пытается остановить женщину от случайных перемещений по комнате, но ничего не выходит. — Ибби! Прошу, просто поверь в меня, — Рени схватила её за плечи и внимательно посмотрела в глаза. — Я делаю это не для себя, для блага города. Пока «Лос Муэртос» бесчинствуют, не будет никаких свиданий, танцев и веселья. Не с кем мне ходить на свидания, Ибби. — Ну как же. Обычный парень тебе не подойдёт. Нужен кто-то особенный. Кто-то сильнее тебя, мудрее. В нём должна быть харизма, незримое влияние. Чтобы ты смогла положиться на него, доверить свою жизнь. — Не уверена, что кто-то подобный вообще существует, — ответила Рени и отошла на пару шагов назад. Она проверила крепления на поясе, а затем села на стул за столом у высокого окна, занавешенного белым тюлем. — Не говори так, Рени, — Ибби по-матерински подошла к ней сзади и взяла золотые пряди её волос в свои руки. — Никогда не знаешь, как жизнь повернётся к тебе. Где найдёшь, а где потеряешь. — Я не верю в это, — ответила Рени, глядя на то, как силуэт золотого диска солнца за окном погружается на дно моря. — Лишь в силу. Ибби на это ничего не ответила и лишь молча проходилась щёткой по волосам, собирая их в аккуратный хвост на затылке, молясь, чтобы миловидная девчонка вернулась на рассвете домой.