Реинтерпретация

Как же все ошибались. Как же ошибался я. Все пошло под откос с момента рождения этого змееподобного монстра. Нет. Раньше, намного раньше. Только сейчас я это осознал. После великой победы над всемирным злом в виде Тома Марволо Риддла вся моя жизнь пошла по наклонной вниз. И чего-то очень радостно она туда поскакала. Суд, заключение в Азкабан, снова суд, еще немного Азкабана, слушанье, оправдание, свобода. Кого угодно сломает. Отец так и не справился. Когда Авроры схватили приспешников Темного Лорда, всем стало понятно в какой яме мы оказались. Сложнее всех было родителям, которые оплакивали свои ошибки, пытаясь взять на себя все грехи, чтобы оправдать детей. Но это не помогало. Юных слизеринцев не пощадила Министерская машина, выжимая из нас все, что только можно. Вечные допросы и пытки, через которые я прошел, до сих пор снятся по ночам. После них долгожданная тишина Азкабана. Мне еще повезло – в соседней камере сидел отец, который пытался меня поддержать, успокоить и все время просил прощение. И я простил его. До сих пор помню, с какой нежностью, грустью и раскаяньем он звал меня по имени. Он сдался и на все был готов. Все мои грехи взял на себя, чтобы меня выпустили. Но кто поверит прожженному интригану? Правильно, никто. На последнем слушанье мы были вместе, сидели в совершенно одинаковых креслах, обмотанные живыми цепями. Отец старался быть невозмутимым, гордым, но всем было видно – он сломался. Некогда шикарные волосы он коротко отстриг. Кто ж знал, что Авроры способны на пытки, из-за которых отец добровольно лишился своих прекрасных волос? Больше не было мощного разворота плеч, они поникли под неподъемным весом. Казенная одежда висела на излишне худом теле. Руки его дрожали и не из-за страха, а из-за нервного и физического истощения. Даже прежний уверенный взгляд теперь был обреченным. Видимо, я выглядел так же, как и отец, на меня постоянно бросали жалостливые взгляды. Но я упрямо, якобы гордо, расправлял плечи и с вызовом смотрел на главу Визенгамота. Только сидя в камере Азкабана, я осознал свою мелочность, эгоизм, граничащий с безумием всевластья, недальновидность, завистливость. Меня предали все, кроме родителей. На маму было страшно смотреть. Некогда гордая и несгибаемая Леди Малфой превратилась в убитую горем женщину, одной ногой перешедшую грань безумия. С нее были сняты все обвинения, так как не было признаков ее причастия к Пожирателям, но все эти допросы и судебные процессы извели ее. Муж и сын в тюрьме, во всех наших поместьях обыски, постоянные конфискации. Она тоже сломалась. Что она делала в зале заседания? Этот вопрос постоянно крутился у меня в голове. Я ведь просил ее через письма беречь себя, не ходить сюда, не смотреть на закованных нас. Потому что я знал приговор – поцелуй Дементора. И сколько бы Кингсли не заверял, что после их предательства всех Дементоров изолировали в надежном месте, парочка осталась глубоко в Азкабане. Пару раз я видел этих монстров. Помнится, я смеялся над Поттером на третьем курсе, когда узнал, что тот упал в обморок после встречи с демоном в капюшоне. Как же теперь я жалею об этом. О многом. Свернувшись в клубок, лежа на жалком подобии кровати, слушая тихие речи отца, я понял, что жизнь свою загубил я сам. Я всегда прятался за спиной своего отца, прикрывался его именем и титулом, с гордыней и вызовом пользовался его положением в обществе. Он защищал меня, вытаскивал из всех позорных ситуаций, в которые сам влезал, выгораживал меня перед директором и Министерством, подкупал чиновников, чтобы любимому сыночку позволили вытворить очередную авантюру. Его любовь ко мне была иррациональной. Я ее понял лишь тогда, когда узнал, через что прошли родители, чтобы я появился на свет. Какую роль сыграл мой крестный в моем рождении. Сколько они провели бессонных ночей после появления наследника, боясь дышать на меня, ведь я был слабым, болезненным и, по идее, должен был умереть, не дожив до года. Северус Снейп днями и ночами варил укрепляющие, а, порой, и запрещенные, зелья, чтобы вылечить меня. А я эгоист срывался на них, винил во всем. Какой же я идиот! Почему не понял все это раньше? Отец успокаивает меня, тесно прижавшись к холодной каменной кладке, шепча в трещины между булыжниками, что я не виноват, что скоро меня выпустят, просил прощение. А я прижимался с другой стороны и оплакивал себя. После первых же пыток я перестал жалеть себя. Все думал, через что приходится проходить моему родителю. Еще через некоторое время я осознал, что все, что произошло – это моя вина. Я ведь все это предвидел, но ничего не сказал. Верил отцу беспрекословно, будто он знает истину, но на самом деле был обманут. Я видел то болото, в котором мы сами увязали, но не попытался объяснить это родителям. Меня преследовали смутные ощущения неправильности, ложности, но я старался оборвать эти ощущения. И, как оказалось, зря. Во мне проснулся редкий дар предвиденья. Нет, я не стал ясновидящим или предсказателем, для меня не открылась правда Вселенной или же будущее, знаки, посылаемые нам магией, так же остались для меня невидимыми и непонятыми. Я просто стал ощущать правильность или ложность действий. Четко осознавал, что если стану Упивающимся, то это закончится для меня поражением. Чувствовал, что скоро потеряю семью, если не выведу ее из-под удара. Я ведь почему так долго возился с тем шкафом, потому что знал, к чему это приведет и всеми силами тянул время. Даже наша с Гарри драка в туалете Плаксы Миртл, я еще с утра о ней знал, а, точнее, ощущал. Все это я рассказал отцу, когда держать в себе стало невозможно. Он долго молчал, я даже испугался, что с ним что-то случилось. Минут через десять он сказал, что это родовой дар, который исчез за несколько поколений до моего рождения. Семья Малфой некогда гордилась этим даром. Наше огромное состояние, высокое положение в обществе во многом было благодаря этому дару. Мне следовало сказать ему о своих ощущениях, но я был слишком мелочным, а, главное, я был трусом. Почему-то меня тогда так передернуло от этого осознания. Я – трус! А ведь это действительно правда. Что бы я ни делал, как бы потом я не оправдывался, я боялся. Постоянно. Сразу вспомнились жалостливые взгляды Золотого мальчика после моего побега из Темного леса на первом курсе, мои мелкие подставы, чтобы сделать жизнь Поттера невыносимой. Я пытался унизить его, но всегда убегал, когда понимал, что разозлил его. Все наши стычки, драки, подставы – везде я был зачинщиком и всегда убегал первым. Трус. Как же меня это разозлило. Я тогда вскочил на ноги и стал метаться по всей камере, пытаясь выдавить из себя все эти чувства. Отец, повысив голос, пытался успокоить меня. Видимо, подумал, что я сошел с ума или на грани, но это было не так. Я понял, что слаб и беспомощен. Сколько бы заклинаний я не выучил, сколько бы ни тренировался в дуэльной схватке, каких только зелий я не сварил, я слаб духовно. Чуть что не так, я ломался и звал отца. Даже сейчас он меня поддерживает, а не я его. - Прости меня, отец, - горячо шептал я в трещины стены, разделяющей нас. – Не говори, что я не виноват. Ответственность, которую я так боялся, несут все. Я не уберег семью, хотя мог и должен был. Я – трус, прячущийся за твою спину. Всегда перекладывал все свои проблемы на тебя. Да, ты тоже виноват, но лишь в одном – ты позволил мне стать мелочным эгоистом, трусом. Но я не позволю себе быть им. Этот урок жизни мне не забыть. Я прошел через ее жернова, меня раздавили и дали понять, кто я такой. Но я им быть не хочу и не буду. - Сынок, - жалобно прошептал Лорд Малфой. – Тебе не нужно извиняться передо мной. Я всегда прощу тебя, чтобы ты не сделал и как бы ты не поступил. Я всегда на твоей стороне. Я обещаю тебе, Драко, все будет хорошо, ты выйдешь отсюда. Меня как молнией пронзило осознание, что действительно все будет хорошо, и мы действительно выйдем из Азкабана. Будет плохо, мы будем на гране нищеты и выживания, но сладкий запах свободы уже проник в меня. Чистый незамутненный запах без всяких примесей. Аромат леса после дождя. Такой свежий, прохладный, окрыляющий, дающий надежду. - Ты прав, отец. Все будет хорошо. Мы выйдем отсюда. Будет тяжело, но мы справимся. Мне стали сниться сны о летнем дожде, о лесе за пределом Малфой-мэнора, я слышал щебет птиц и ощущал прохладную влагу. Во сне я умывался каплями дождя, оставшимися на листьях деревьев, а утром просыпался от ощущения чистоты и вкуса капель дождя на губах. Это прибавило мне сил. Я стал заниматься в камере. Приседания, отжимания, борьба. В камере была перекладина, которая навевала мысли о самоубийстве, но я ее использовал для подтягивания. Отец не раз удивлялся, что со мной произошло, но я лишь успокаивал его, говоря, что физические нагрузки помогают мне не думать о плохом, искать выходы из нашей ситуации. Он тогда похвалил меня, а в голосе слышалась неприкрытая гордость за сына. Это подстегнуло меня. На допросах Авроры все удивлялись, как сильно их заключенный изменился: гордая осанка, твердый взгляд, широкий разворот плеч. Я не видел себя со стороны, но слышал шепотки за спиной, когда меня вели на допросы. В камере я много разговаривал с отцом на различные темы, учился у него премудростям ведения бизнеса. Он учил меня, как вести себя с разными людьми, объяснял, как выявить слабости оппонента по едва заметным жестам, паузам в беседе, интонации голоса. Мы с ним до хрипоты спорили о применении различных правовых лазеек в ведении бизнеса. То, что мне казалось наискучнейшим делом в жизни, стало для меня отдушиной. Я рассказал отцу, как в детстве мечтал стать врачом, но теперь мне никто не даст возможности выучиться в университете на колдомедика. Но потом мне пришла идея. Я был неплох в зельеварении. Да что там не плох! Моим личным учителем был сам Северус Снейп! Мне нужно только сдать несколько экзаменов на звание Мастера Зелий, и тогда я смогу практиковаться в частном секторе. Я так распалился, что предложил отцу открыть аптекарскую лавку в Косом Переулке. Меня всегда коробила аптека Малпеппера, в которой вечно пахнет тухлыми яйцами и гнилыми кабачками. Или же их вечный соперник «Слизень и Джиггер». В них вечно нет того, что нужно. Помнится, перед первым курсом со мной за ингредиентами ходил крестный, который тихо ругался после посещения этих аптек. Нам пришлось зайти еще в несколько малоприятных мест, чтобы купить все, что нужно было. И так всегда. Воодушевленный и окрыленный идеей, я стал описывать, как обставил бы свою лавку, составил приблизительный список зелий, которые бы продавал. Даже решился рискнуть взять на работу молодых и не известных. Когда отец спросил почему, я ответил, что они будут из кожи вон лезть, лишь бы их не уволили. Им – практика, мне – хорошие работники. Можно даже устроить ночные дежурства. В подвале обустроить небольшую лабораторию, где мне помогали бы помощники. Опять же, им – практика, мне – некоторое свободное время, которое я уделял бы делам рода. Отец смеялся, но с каким-то облегчением говорил, что если выберемся, то обязательно откроем лавку. И весь вечер, а может все утро, мы обсуждали название будущей аптекарской лавки. Это помогло отцу не залезть в очередную депрессию, а мне – помечтать, что я себе почти не позволял. Дурак. И вот последнее слушанье перед неминуемым вердиктом. Отец – правая рука маньяка, я – первая кандидатура на одно из главенствующих мест. Но не было тревоги, совершенно. Окруженный злыми магами, уставшими от всех этих судов не меньше, чем сами подсудимые, гигантскими кипами бумаг, над которыми то и дело порхали зачарованные перья, я чувствовал приближающуюся свободу. Наш семейный адвокат из кожи вон лез, чтобы оправдать, но каждый раз всплывал какой-то факт, какая-то бумага, подтверждающая нашу вину перед всей магической страной. А я все еще чувствовал, что мы сегодня-завтра уже будем дома. Именно тогда, когда наш адвокат уже опустил руки и с сожалением смотрел на нас, покачивая головой, двустворчатые двери открылись. Меня мгновенно окутал запах леса после дождя. Оглянувшись, я с удивлением рассматривал Гарри Поттера, Мальчика-который-Мерлин-знает-сколько-раз-выжил. Пожалуй, я тогда понял, почему всегда к нему придирался. Наслушавшись сказок о нем в детстве, я считал его достойным моей дружбы. Мне казалось, что только он может быть моим другом, а я для него буду единственным, с кем он будет разговаривать, делиться своими переживаниями, с кем я буду пускаться в приключения. Мне часто снился мальчик, мой ровесник, сильный, много знающий, интересный, невероятный, многообещающий и только мой. Я идеализировал его, создал образ Золотого мальчика. Каково же было мое разочарование, когда я увидел оборванца, который взгляда своего боялся поднять, что-то лепеча под нос, жалкого двоечника, который не может различить мяту обыкновенную и перечную мяту, который жалкое перышко поднять не в состоянии. Я был зол, что мой образ и реальность не сошлись в единое целое. И я стал его изводить, пытаясь доказать, что он не тот за кого все его принимают. Эта агрессия затуманила мой взор. Да так, что я очевидного не видел: его одежда на несколько размеров больше него, привычка прятать руки в первые два месяца начала учебного года, как он зажимался в обеденном зале, старался побыстрее все съесть, выставляя перед собой барьер из чашек, кубков и кувшинов, так, чтобы никто не отобрал у него еду. Для меня это были раздражающие привычки неудачника и самозванца, а на самом деле – это привычки ребенка, не знающего доброты и любви, которого избивали и морили голодом. Но какое мне было дело до этого? Я был обижен и оскорблен. Моя гордость была уязвлена этим ничтожеством. Сколько писем было написано, где Гарри выставлялся в таком неприглядном свете, что отец и мать, и это неудивительно, предвзято смотрели на него, не воспринимали как противника. Поэтому я делал ему гадости, подставлял и радовался, когда Снейп или Амбридж в очередной раз его вызывали на отработку. Я старался получить удовольствие от его унижения, но в итоге чувствовал отвращение к самому себе, что злило еще сильнее, а это выражалось в удвоенной травле Мальчика-который-чудом-выжил. И вот сейчас я вижу воплощение того образа, который возник у меня в детстве. Гарри больше не походил на того заморыша, к которому я так привык. Твердая походка, серьезный взгляд ярких зеленых глаз, волосы, уложенные в стильную прическу, острые черты лица, атлетическое сложение. Мускулы ему все равно не накачать, сколько бы он не пытался, но он стал аристократически утонченным. Дорогая мантия не могла скрыть тонкой талии и длинных ног. И это за какие-то четыре месяца! Наверняка на его фоне я выгляжу жалким заморышем. Теперь все поменялось местами, но я не упаду в его глазах еще ниже, чем это есть на самом деле. Поттер с грацией дикой кошки взошел на постамент, где были свидетели, коротко со всеми поздоровался и произнес клятву говорить только правду. Мой отец еле-еле сдерживал невозмутимую маску на лице, но я все же расслышал его шепот о том, что все кончено. Это правда, если Гарри даст против нас показания, нас казнят. Но то иррациональное чувство, что все будет хорошо, не покидало меня. Оно только усилилось, стоило мне вновь посмотреть на Золотого мальчика. - Итак, - начал наш адвокат, уже не надеясь на победу в этом деле. – Гарольд Джеймс Поттер, в качестве кого вы здесь? - В качестве защитника подсудимых, - твердо заявил герой магической Британии. Сказать, что мы с отцом были в шоке, значит не сказать ничего. Хваленая выдержка Лорда Малфоя полетела к Боггарту, его изумление читалось крупными буквами. Как и у многих других. Да, Гарри, ну и вызвал же ты ажиотаж. Но почему мне так спокойно? - Простите, - пришел в себя обвинитель, - мы правильно вас поняли, мистер Поттер, вы хотите встать в защиту подсудимых? То есть защищать их? - Вы все правильно поняли, - кивнул Золотой мальчик, смотря прямо в глаза обвинителя. - Хорошо, - неожиданно весело выдохнул наш адвокат. Еще бы, он уже просчитал варианты, при которых нас могут оправдать. – Тогда начнем с позволения главного судьи. Глава Визенгамота лишь кивнул, потеряв дар речи, очевидно. - Мистер Поттер, что вас связывает с моими подзащитными, и как вы их можете охарактеризовать? - Драко Малфой является моим однокурсником. Мы учились с ним на одном потоке, но на разных факультетах: я – на Гриффиндоре, он – на Слизерине. С начала нашего знакомства мы были не очень дружны, скорее всего, это из-за разницы в происхождении, социальном положении и разного уровня подготовленности. Не знаю, как я сохранил невозмутимость на своем лице. Скорее всего, из-за шока. Гарри Поттер, который и двух слов связать не мог на экзаменах, который все время бубнил, стоило кому-то к нему подойти с простым разговором, вдруг стал говорить в стиле аристократа древнего рода. Видимо, жизнь решила проучить меня еще раз. Меня и моего отца, который смотрел на Поттера, как на диковинную зверушку. - Ко всему прочему, я был предвзят, - продолжал герой. – Мне много раз говорили, что на Слизерине учатся лишь темные маги, враги магической Британии и просто мерзкие личности. К моему глубочайшему разочарованию, я в это поверил, и так же, как Драко Малфой относился ко мне, так же и я относился к нему. Уверен, если бы мы просто поговорили и объяснились, не было бы предвзятого отношения. Но что было, того не воротишь. Драко, как и любой отпрыск аристократической семьи, рос с уверенностью, что самое главное в жизни – это чистота крови. Магглорожденные и полукровки не должны влезать в дела магической Британии. Ведь это оплот чистокровных магов, знающих все магические традиции. На этой почве и развернулась Первая магическая война, в которой участвовал его отец, Лорд Люциус Малфой. К сожалению, он был обманут Томом Марволо Риддлом – известным как Темный Лорд или Волан-де-Морт. Риддл преследовал свои цели: ради мести магглам за смерть своей матери, которая просто смирилась, за то, что она оставила его в этом мире одного, из-за своего отца, который бросил их, и который являлся магглом; он обманом заставил прислуживать аристократов, которых оказалось очень просто обмануть. Он втерся в доверие, потчевал их байками о величии чистокровных магов, оперируя тем, что он наследник Салазара Слизерина и знает, что лучше для мира магии. И все ему поверили. Если вы вспомните, первые набеги Упивающихся не несли в себе цели убить кого-то. Они лишь пугали магглорожденных и полукровок, пытались поставить их на место, которые те заслуживали, по их мнению. Они манипулировали законами, пытаясь ограничить недостойных. С каждым рейдом их действия становились все более преступными и отдаленными от первоначальных целей. Уже тогда на их предплечьях были метки, через которые Волан-де-Морт управлял ими. Многие из Упивающихся уже были не рады своему вступлению в ряды начинающего маньяка. Тогда же Том начал активнее создавать Крестражи. Для их создания он убивал невинных людей, заключал частичку своей души в предмет, который был для него важен, и, таким образом, становился все безумнее. Разделение души вызвало нестабильность личности, вследствие этого – безумие и потеря человечности, сожаления, сострадания, милосердия. Вначале он мстил магглам, которые исковеркали его жизнь, но, к концу своего существования, он забыл о своей цели, потерял связь с реальностью. Том знал, что надо мстить, но зачем – забыл. Так же он выстраивал отношения со своими подчиненными. Они перестали быть для него людьми, они стали его оружием, средством получения желаемой власти. - Скажите, - выдавил из себя адвокат, который был поражен, как и все мы, - мои подзащитные участвовали в создании этих Крестражей? - Нет. После возрождения Волан-де-Морта у Лорда Люциуса Малфоя была лишь одна цель – увести из-под удара свою семью – жену и сына. - Как это выражалось? - Он подчинился Темному Лорду, беспрекословно выполнял все поручения, запретил Драко выходить из Хогвартса, даже на рождественские каникулы не забирал, а так же придумал план побега из магической Британии для своей жены – Нарциссы Малфой. Так же он уже давно передавал через посредников информацию, касающуюся Того-кого-нельзя-называть. Это стало ударом для меня. Осторожно посмотрев на отца, я увидел, что тот тоже не понимает, о чем говорит Гарри. Если до этого его выводы еще казались правдоподобными, то факт, что отец делился информацией о Лорде, просто смехотворен. Да, мы в конце войны перебежали на Светлую сторону, но до этого были полностью лояльны к змееподобному маньяку. - Как? – не выдержал обвинитель, не веря словам героя. - Лорд Люциус Малфой отдал мне своего эльфа, когда я учился на втором курсе. - Зачем? - Тогда я не понимал, зачем он это сделал. Как сказал мне Добби – тот самый эльф, с ним стали плохо обращаться совсем недавно. Это были показные побои, чтобы разжалобить меня и придумать способ освободить его. За несколько недель до начала второго курса, у меня в комнате появился Добби, говоря о том, что меня ждет опасность. Он не мог сказать, кому служит, но был убежден, что я умру, если отправлюсь в Хогвартс, и делал все, чтобы я туда не попал. Он разозлил моих родственников, которые запретили мне уезжать в школу, закрыл мне доступ на платформу девять и три четверти, в самом Хогвартсе всеми силами старался меня отправить в магпункт, который казался ему более безопасным местом. Оказалось, что он подслушал разговор Лорда Малфоя о том, что один из Крестражей вернется в школу и Темный Лорд будет возрожден, а сам Золотой мальчик будет в опасности. И здесь, я задумался, почему Лорд Малфой позволил домовому эльфу это подслушать? Для того, чтобы его услышал Добби, которого какое-то время обижали, чтобы тот нарушил закон рода и отправился передавать мне сообщение о том, что в школе будет опасно. Мало того, Лорд Малфой давал мне подсказки. Своеобразно, но на доступном языке, так сказать. Ему было не выгодно, чтобы я знал, кто помогает мне, поэтому делал все скрытно. Именно он на моих глазах положил дневник Тома Риддла – Крестраж – в котел Джинни Уизли, да еще так, что только я это видел. Его намеками я следовал тогда, когда освобождал Добби. Ему даже пришлось направить на меня палочку, чтобы эльф напал первым, таким образом, оборвав всякую связь с родом Малфой, ведь он пошел против Главы рода. Но я слишком поздно осознал ценность Добби, который был идеальным информатором, и который имел доступ в Малфой-мэнор. На третьем курсе Люциус Малфой пытался держать меня в здании школы, чтобы я был как можно чаще там, где я был на виду у директора, чтобы тот всегда приглядывал за мной. Невинность Сириуса Блэка еще не была доказана, он мог навредить кому-нибудь. На четвертом курсе он все время был рядом, чем меня раздражал. Я не понимал, что пока он рядом, мне не угрожает опасность от других Упивающихся. Так же на кладбище он сильно медлил перед нападением, что дало мне время на отступление. На пятом курсе он подал мне идею для создания Отряда Дамблдора, где я учил всех желающих заклинаниям защиты от Темных сил. Даже в Министерстве во время битвы он не применял смертельных заклинаний, выводя из строя моих друзей простым набором школьных заклинаний. Когда меня захватили в плен и держали в подземельях Малфой-мэнора, именно он временно снял защиту дома, чтобы пропустить Добби, который вытащил нас. - Таким образом, Лорд Малфой пытался помочь вам в борьбе с Сами-знаете-кем? - Своеобразно. - Как давно вы это поняли? - Когда увидел, как Драко пытался починить Исчезательный Шкаф на шестом курсе. - Что вызвало ваши подозрения, мистер Поттер? - То как долго он пытался его починить. Неестественно долго. - Для чего мой подзащитный пытался починить этот артефакт? - Когда Люциуса Малфоя арестовали после битвы в Министерстве и посадили в Азкабан, Драко впал в отчаянье. Отец для него был очень важен, он был ему чуть ли ни единственным близким человеком. Поэтому образовалась связь: Альбус Дамблдор – Азкабан – арест и мучения отца. Ко всему прочему, он понимал, как низко пал в глазах Волан-де-Морта, а это означало потерю лидирующей позиции в отряде Пожирателей и возможном наказание Лорда. Чтобы хоть как-то помочь своему отцу, Драко вступил в ряды Упивающихся, тем самым показывая лояльность к Темному Лорду. Он получил задание: провести отряд Пожирателей в Хогвартс через Исчезательный Шкаф. Но так же Драко понимал, что если он выполнит это задание, его отец все равно получит наказание за провал операции. Поэтому тянул время, а так же пытался донести до Ордена Феникса информацию о планах Лорда. Мы вовремя отреагировали на его сообщение и были готовы встретить Волан-де-Морта. О, Мерлин! Как же складно ты поешь, Гарри. Я сам верю в твои слова. А отец с восторгом смотрит на своего спасителя. И ведь выходит, что мы тайно пытались всех спасти, будучи в ближайшем кругу Темного Лорда. Как же ловко ты вывернул всю историю. Ты говоришь правду, но слегка меняешь ее в нужную сторону. Ты не врешь, просто додумываешь ситуацию в угоду своим желаниям. Но зачем? Ради кого или чего? Ты же ненавидел меня, презирал. Я для тебя лишь жалкий хорек. - Мистер Поттер, из всего сказанного мне не понятна позиция мистера Драко Малфоя, - встрял обвинитель. – Почему он сразу же не обратился за помощью к Ордену Феникса, как в свое время это сделал Северус Снейп? - А что бы вы сделали, если бы вашего ребенка или жену на ваших же глазах пытали Круциатусом? - Простите? - Волан-де-Морт понимал, что удержать рядом с собой строптивых аристократов, которые в угоду своим принципам могут предать его, будет трудно. Поэтому не гнушался пытками родственников своих подчиненных. Поэтому я повторяю свой вопрос: что бы вы сделали на их месте? - Подчинился бы приказу, сделал бы все, что мне скажут. - Так и они. Конечно, в рядах Пожирателей были и те, кто любил насилие. Они стояли на границе безумия, шатко балансируя. Были и те, кто так боялся Темного Лорда, что убили в себе все мысли о жалости и правильности действий. Только бы он не мучил их. Вас когда-нибудь пытали Круциатусом? - Нет. - А я был осчастливлен принять пытку из самих рук Волан-де-Морта, а так же Долорес Амбридж. Боль была совершенно невыносимой: кости, казалось, вот-вот расплавятся, а голова разлетится на куски, мышцы выворачивало. И была лишь одна мысль: лучше смерть, чем такие пытки. Я вздрогнул от его слов. Отец и я испытали на себе все прелести Круциатуса. Мне самому пришлось несколько раз накладывать на провинившихся перед Лордом. Фантомная боль резко прокатилась по телу, когда я вспомнил о том, как Волан-де-Морт пытал меня, чтобы научить правильно накладывать Непростительное заклинание. Так, чтобы было больнее, так, чтобы боль дольше жила в теле. - Почти все Пожиратели были осчастливлены красным лучом боли и знали, что будут чувствовать их близкие, поэтому преклонили колени перед монстром. То же самое сделал Лорд Люциус Малфой. Он, как никто другой, знал вспыльчивый характер Волан-де-Морта, присутствуя на показательных пытках. - Откуда вам это известно? - Ни для кого не секрет, что я стал незапланированным Крестражем Темного Лорда. С его частичкой души, я получил способность к змеиному языку и телепатическую связь с ним. Часто, по ночам, он вспоминал особые моменты, которые, как мне кажется, вызывали у него приступы удовлетворения и радости. Эти моменты передавались мне. Он не знал, что я его Крестраж, так же он не знал о нашей особенной связи. И будь я немного умнее, я бы воспользовался этой связью для блага магической Британии. Часто он вспоминал именно пытки. Я видел, как по полу катались гордые Лорды, испытывая нечеловеческую боль, слышал их крики и стоны, которые будили меня и до сих пор снятся мне в кошмарных снах. Он пытал их родственников, чтобы наказать за непокорность. И тогда Темный Лорд испытывал двойное удовольствие, видя мучения жертвы и его родственника, который должен был просто стоять и не вмешиваться. Еще большее удовольствие он получал от пытки магглов, которые, мало того, что не понимали, что происходит, но и не выживали. Волан-де-Морт требовал, чтобы Упивающиеся постоянно пользовались Круциатусом и не смели морщиться. Он так привязывал их к себе, давал понять, что их ждет в случае предательства, а так же намекал, что это Непростительное заклинание, запрещенное и наказуемое заключением в Азкабан. В зале заседания воцарилась гнетущая тишина, которая давила на меня. Все пытались осознать, через что прошли многие. Судьи с жалостью смотрели на нас. Мама плакала, тихо всхлипывая, ведь она присутствовала на моем обучении. Отец как-то резко посерел, щеки впали, а в глазах страх и боль. Ему досталось больше всех, Лорд не щадил его. А я смотрел и ничего не мог сделать. - Все мы совершаем ошибки, - снова заговорил Гарри, привлекая к себе всеобщее внимание. – Да, Люциус и Драко Малфои виновны, но лишь в том, что доверились не тому, что слепо шли за принципами чистокровности. Все в той или иной степени хотели изменить мир, сделать его правильным. Юношеский максимализм присущ каждому из нас. Кто-то, помечтав, бросает эти идеи и живет дальше, плывя по течению, кто-то продолжает добиваться своего, поступая на работу в Министерство, а кто-то становится радикалом, отвергая голос разума, пытаясь свергнуть правящую элиту. Но как быть с теми, кто осознал свои ошибки, кто пытался помочь, кто был запуган? Неужели они заслужили еще и смерть от тех, кого пытались предупредить и даже спасти? Тогда чем вы лучше того образа Пожирателей, который сами себе нарисовали? Чем вы лучше Волан-де-Морта? Отвечая злом на зло, вы сами становимся преступниками, теми, кого вы боитесь и ненавидите. Вы не были на их месте, но судите за их поступки. Вы не видели того кошмара, в который их втравил Темный Лорд, но вините за все его деяния. Тогда, вы не лучше Волан-де-Морта. Намного хуже его. Вы делаете это публично, напоказ. Вы больше не различаете людей, для вас они все – это Тот-кого-нельзя-называть. Мое сердце пыталось выскочить из груди. Гарри, что же ты сделал? Зачем разбередил все эти раны, которые я с трудом заживил? Ради кого ты так стараешься? Они же не услышат тебя, не поймут. И опять иррационально чувство, что поняли, осознали и приняли решение. Правильное решение. На следующий день нас снова привели в зал заседания, снова посадили на эти мерзкие кресла, а холодные и тяжелые цепи вновь обвили нас. Отец за ночь успокоился и снова выглядел Лордом Малфоем, к которому все так привыкли. Там, в камере, он разобрал всю речь Золотого мальчика и объяснил, что он сделал. Гарри Поттер не просто обелил нас, выставив жертвами маньяка, но и часть Пожирателей сделал невинными овечками. Но так же намекнул, что некоторым Упивающимся не стоит давать поблажек и именно с ними можно провести те самые показательные суды и казни, чтобы другим неповадно было. Он создал для рода Малфоя неплохую платформу для возвращения былого величия. Он изощренно обвинил Главу Визенгамота в переходе на сторону умершего Волан-де-Морта. Всего одной фразой Золотой мальчик очернил главного судью, который теперь будет отпускать заключенных, милостиво даровав им свободу. Отец сразу начал успокаивать меня, что мы прорвемся. Да, придется заплатить огромный штраф, мы лишимся многих привилегий, а так же недвижимого имущества, но это все можно вернуть, если мы будем вместе и правильно разыграем партии. Гарри дал четко понять, что Национальный Герой на нашей стороне, а, значит, если нас казнят, то поднимется народный бунт во главе с Золотым мальчиком. Зачем верить такому правительству, которое действует в лучших традициях Темного Лорда? Я был полностью согласен с отцом. Я знал, что так и будет. Но я все еще не мог понять, зачем Гарри так поступил? Мы стали первыми, кого выпустили на свободу. Заседание длилось четыре часа. Повсюду мелькали репортеры, щелкали фотоаппараты, даже мелькала всеми узнаваемая Рита Скитер. До заседания адвокат успел передать нам более или менее сносную одежду, чтобы не опозориться перед всеми. Поэтому в зал мы зашли, гордо расправив плечи, решительно смотря на Главу Визенгамота. Отец оказался прав, когда сказал, что из нашего процесса сделают показательное выступление благородства и лояльности новой власти. Обвинитель играл не слишком правдоподобно, ровно на столько, чтобы все поняли, что он не смог отстоять свое мнение. Адвокат же прыгал по всему залу, заливаясь соловьем, приправляя речью Гарри. Он также обвинил судью, действующего в традициях Волан-де-Морта. Очень осторожно, не так, как Гарри. Репортеры дружно ахали и горестно вздыхали. Для них, не знающих всех деталей, эти речи стали истиной в последней инстанции. Все они поверили в нашу невиновность, начинали грозно шептаться, когда судьи ставили под сомнение те или иные факты. Я видел, как у них лихорадочно загорались глаза в предчувствии сенсационных статей. Я уже чувствовал, что эту битву выиграли Малфои. Обвинение было жестким, но не таким болезненным, если бы отец не подготовил меня. С наших счетов были сняты практически все деньги, оставив самые крохи, конфисковали дома и все имущество, которое было там, нам запрещено покидать пределы магической Британии сроком на двадцать три года. Обрадовали ежемесячными проверками Авроров. Даже палочки в ближайший год нам нельзя покупать, а после снятия ограничителей каждые полгода мы должны приходить в Аврорат для проверки волшебных палочек. Единственное что нам оставили – это Малфой-мэнор, два сейфа с оставленными суммами, не превышающими ста тысяч галлеонов и право перемещаться по магической Британии с предварительного письменного разрешения. Они Малфой-мэнор не смогли разграбить лишь из-за того, что это родовое имение и без Главы рода зайти туда не могут. Я с облегчением понял, что наша прекрасная библиотека уцелела, но теперь ее нужно перепрятать, родовые артефакты также не пострадали, потому что отец не доверял их гоблинам. А, значит, мы сможем подняться и вытащить род из той ямы, в которую сами столкнули. Посмотрев на отца, я догадался, что тот думает точно так же. Он даже незаметно мне подмигнул. Мол, все так, как он предполагал. Это было мягким наказанием. Всего лишь нужно пережить год домашнего ареста. За этот год мы составим план возвращения былого величия семьи, я смогу подтянуть зельеварение и подготовиться к экзаменам на Мастера Зелий. После пафосной речи Главного судьи с нас сняли обвинения, торжественно развеяли сковывавшие нас цепи и так же торжественно надели ограничители магии сроком на один год. На выходе из зала нас догнала мама, которая еле-еле сдерживала слезы, порывисто обняла нас и все это под вспышками фотокамер. Адвокат гордо вел нас к каминам, Авроры окружили спасительным кольцом. Отовсюду слышались вопросы о нашем самочувствии, роли в войне, как мы дожили до суда и тому подобное. Самым большим потрясением для меня стал жест Золотого мальчика. Откуда он появился, я так и не понял. На заседании его не было, точнее, я его не видел, хотя и старался отыскать взглядом в зале. Он спокойно подошел к нам, неуверенно улыбнулся и протянул руку моему отцу. Меня тогда поразила мысль о том, что Гарри улыбается. По-настоящему. До этого он лыбился своим дружкам, пытался растянуть губы в подобии улыбки, когда его поздравляли или же хвалили. И все не натурально, ложно. А сейчас нам – бывшим Пожирателям, он дарит настоящую улыбку, невинную, которую сохранил для прощеных врагов. Отец с благодарностью смотрел в глаза некогда ненавистному человеку и с осторожностью пожал протянутую руку. Послышались одобрительные шепотки репортеров, а фоторепортеры даже подпрыгивали, дабы заснять исторический момент. Кивнув моему отцу, он также пожал руку моей матери, что-то тихо шепнув, а потом повернулся ко мне. В его зеленых глазах, за этими уродскими очками, застыло какое-то непонятное для меня выражение. Мне казалось, что я вижу в его глазах радость, некое сожаление, одобрение, гордость, надежду. Может это был отблеск на стеклах, может мое воображение, но он смотрел на меня так, что ноги подгибались, сердце зашлось в приступе, а руки тряслись. Он осторожно улыбнулся мне и протянул руку, когда я вновь почувствовал запах леса после дождя. Гарри Поттер пах свободой. Я не осознал, когда протянул свою руку, крепко сжав кисть Золотого мальчика. Его рука такая маленькая, хрупкая. Длинные пальцы обхватили мою ладонь, но не полностью. Моя рука оказалась больше, чем я сам думал. Я чувствовал небольшую шероховатость мозолей на его пальцах от метлы. У меня были точно такие же. А еще, его руки были холодные. У меня возникло стойкое желание согреть их. Иррациональное желание, но правильное. Я так и не посмел сказать слова благодарности, но чувствовал, что он понял, принял и ответил мне всего лишь взглядом. А его улыбка, милая и невинная, стала более уверенная и еще теплей. Почему-то я знал, был уверен, что так он будет улыбаться только мне. Это меня окрылило, вознесло куда-то, что я даже не понял, что улыбаюсь ему в ответ. Он так же, как и моему отцу, кивнул мне, отпустил мою руку и сделал несколько шагов в сторону, открывая доступ к камину. Отец не заставил себя ждать и подтолкнул меня вперед, уводя странно улыбающуюся маму за собой. Мы вступили в камин, я взял горсть летучего пороха и бросил последний взгляд на Поттера. Он продолжал мне улыбаться и еще раз кивнул, но на этот раз твердо, говоря этим жестом, что так и должно быть. Прошептав адрес, я бросил под ноги порох и зажмурился. Дурацкая привычка, от которой мне, похоже, не избавиться. Зеленая вспышка была видна даже под закрытыми веками, но именно она возвестила о прибытии домой. Дом. Я еще никогда не вкладывал в это слово столько эмоций, такой значимости, облегчения и радости. - Мы дома, - прошептал отец, вытаскивая всех нас из камина. В малой гостиной ничего не изменилось: все та же мебель, та же расстановка гарнитуры. Только портьеры были задернуты, из-за чего комната погрузилась в полутьму. - Динки, - позвал отец. Перед нами появился эльф, обмотанный куском простыни на подобии тоги. Он радостно смотрел на нас и низко поклонился, слегка выкручивая свои большие уши. - Хозяин звал Динки, Динки пришел. - Динки – хороший эльф, - сказал отец. Я даже засомневался в нем, но вспомнил слова Гарри о Добби и понял – с домовыми нужно дружить. Эльф аж засветился от радости. – Подготовь наши комнаты и ванные, подай в спальни легкий обед. Всю корреспонденцию мне в кабинет и рассортируй по датам их появления. - Да, хозяин, - радостно пискнул эльф. - И еще, вы убрали последствия пребывания Пожирателей? - Да, господин, как только те ушли, мы сразу же все убрали и привели в порядок. Динки сам проверял. - Замечательно. Как только все выполните, можете выпить по чашке горячего шоколада со сливками и с плюшками. Честно, не знал, что домашние эльфы могут так светиться от радости. В доме восемь эльфов. Было девять, пока Добби не перебрался на сторону Гарри. А, значит, сейчас настанет время генеральной уборки под руководством главного эльфа Динки. Хлопок, и счастливый эльф исчез, чтобы мгновенно выполнить все указания. - Драко, нам нужно отдохнуть, всем нам. Иди к себе, прими ванную, поешь и поспи. День был тяжелый. Нам еще нужно будет поработать с бумагами. - Хорошо, отец. Составим план и будем его придерживаться. - Правильно, - устало выдохнул Лорд Малфой. - Вы тоже отдохните. - Все будет хорошо, - наивно прощебетала мама, плача и гладя меня по голове. - Да, мама, все у нас будет хорошо. Мы справимся. Я уверенно шагнул к родителям, крепко обнял их и с легкостью выдохнул. Все закончилось. Война позади, Волан-де-Морт умер и больше никогда не возродится, нас выпустили из Азкабана, который теперь так далеко, но который оставил в моей душе уродливый шрам. Нам нужно вернуться к жизни, не дать депрессивным мыслям заполнить разум. И я сделаю все, лишь бы мои родители больше не знали горя и нужды. Отпуская их, я с болью смотрел на осунувшуюся фигуру отца, который бережно обнимал за плечи плачущую мать. Они медленно поднялись по лестнице, свернули направо, где находились их покои, и исчезли из виду траурной процессией. Я же отправился в свои комнаты, находящиеся в противоположном крыле. Гостиная с камином, подключенным к сети, была небольшой копией гостиной факультета Слизерин. Я даже приказал после первого года обучения поменять стекла в окнах на витраж с символом моего родного факультета. Сев в кожаное кресло, я вспомнил, как приглашал в обновленные комнаты Блейза Забини, слушая его хвалебные оды и едкие замечания. Мы вспоминали все, что с нами случилось за год обучения, обсуждали однокурсников, выбирали сторонников и отсеивали недостойных нашего внимания. Дураками были, мелкими эгоистами. За воспоминаниями я не заметил, как подошел к окну, ожидая увидеть проплывающую русалку или тритона, но лишь смутно видимые черты ухоженного парка встретили меня. Как же я скучаю по Хогвартсу, по своему факультету, по соперничеству с гриффами. Я многое отдал бы, чтобы вернуться в прошлое и все изменить. Когда я подошел к стене, висевший гобелен с изображением Темного леса отодвинулся, показывая мне скрытую за ним дверь, ведущую в кабинет. А зайдя туда, я вспомнил, как сидел за этим большим дубовым столом, изображая отца, делал летние задания, поглядывая на настольные часы. После приезда в мэнор, я тут же усаживался за уроки, чтобы как можно быстрее их закончить и отправиться отдыхать. Это было нашим с отцом негласное соглашение: я делаю всю домашнюю работу, а как только заканчиваю, отправляюсь в Париж или на теплое море и отдыхаю. Вдоль стен стояли книжные шкафы, заполненные фолиантами, свитками и различной литературой. Два шкафа были скрытыми дверьми: одна вела обратно в гостиную, другая – в спальню. Недолго думая, я подошел к одному из шкафов, привычным жестом поднял руку, провел пальцами по корешкам книг и взял за переплет «Совнгард, реинтерпретация». Странная история связана с этой книгой и с моими покоями. После первого года обучения я вернулся в мэнор полный энтузиазма изменить все в моих комнатах. С этим я пришел к отцу, который согласился на очередную блажь сына, лишь бы отстал. Он думал, что эта причуда быстро пройдет, как это было раньше. Многие свои великие преобразования я начинал и тут же бросал, забывая о них. Но в тот раз я довел все до конца. Целую неделю я рисовал дизайн своих комнат, подбирал материалы, скрупулезно высчитывал расходы, просиживал часами в Родовой библиотеке над колдографиями внутреннего убранства Хогвартса, заказывал через сов каталоги мебели. И готовый проект я с гордостью принес отцу. Не передать словами, как он удивился, но, просмотрев все бумаги, похвалил и внес конструктивные предложения. Он долго умилялся моему желанию сделать слизериновскую гостиную, удивлялся тому, что я хочу спрятать дверь, ведущую в кабинет за гобелен, посмеялся над решением с потайными дверьми в виде шкафов. Отец рассказывал, как давным-давно волшебники, жившие с магглами, таким образом, прятались от Инквизиции. Мы еще с неделю просидели над моим маленьким проектом, рассматривая все новые и новые идеи. Решили, что гостиную будем делать первой. Отец с воодушевлением сам возился с мебелью, отложив все дела на несколько дней. Порой он так увлекался, что совершенно забывал о том, что являлся волшебником и пытался сам переставить тяжелую мебель. Мне приходилось тактично напоминать о волшебной палочке, отворачиваясь, чтобы он не видел моей улыбки. Размеры комнаты не позволяли поставить два дивана друг напротив друга, поэтому отец заказал один диван, который мы поставил напротив камина, а по бокам – два кресла. Сколько мы из-за них спорили. Победил отец, применивший запрещенный прием – щекотку. Он повалил меня на мягкий ковер и принялся щекотать беспомощного сына. Я сдался, но потом отомстил, незаметно перекрасив его волосы в ненавистный для меня и его розовый цвет. Увлеченный Лорд Малфой даже не заметил этого, пока мы не пришли в столовую на обед, где мама долго держалась, но все же засмеялась в голос. Отец удивился, но виду не подал, хотя через какое-то время не выдержал и спросил, все ли в порядке с Леди Малфой. Та лишь рукой махнула и снова разразилась заливистым смехом. Он тогда так испугался, что помчался за стаканом воды, стал предлагать различные зелья, и тут не выдержал я, засмеявшись в голос вместе с мамой. Совсем растерявшийся Лорд Малфой уже хотел позвать колдомедика, когда мама трансфигурировала ложку в небольшое зеркальце и дала его отцу. Уж не знаю почему, но отец тоже засмеялся, да так, что долго не мог расколдоваться. Его прекрасные волосы сменили еще несколько цветов, прежде чем вернулся платиновый блонд. Долго еще спорили, что должно быть изображено на гобелене. Я хотел, чтобы там был один из наших предков, отец же предлагал изображение Темного леса. В итоге я уступил, потому что лицезреть предка было как-то неуютно. Гобелен заказали у известного мастера, который не только изобразил мрачный лес, но и смог проявить все свое искусство: он каким-то невообразимым образом смог заколдовать изображение так, что когда за окнами шел дождь или снег, такая же погода была и на гобелене. Часто можно было увидеть грациозного единорога, который величественно выходил из леса, чтобы посмотреть на того, кто в гостиной, стаи птиц перелетали с одного полотна на другое, гипогрифф тоже иногда появлялся. За эти семь лет каких только животных я не видел. Отцу и матери так понравился этот гобелен, что они заказали у мастера двадцать различных полотен для украшения залов. Потом мы перешли к оформлению моего кабинета. Заказав книжные шкафы, отец и мама долго ругались, доказывая друг другу какие должны быть здесь книги. Я тогда сидел в глубоком кресле, которое намеревался поставить напротив стола для гостей, коих не ожидалось, и смотрел на бесплатное представление. Вот если бы кто-нибудь увидел семейство Малфоев сейчас, тотчас упал бы в обморок от разрыва шаблона. Надменные, холодные, чопорные, серьезные, ироничные, скрытные, величественные, пафосные, утонченные, саркастические на людях, в мэноре – теплые и домашние. Уперев руки в бока, мама чуть ли не кричала на отца, что знает лучше, Лорд Малфой с не меньшей пылкостью доказывал, что это не так. Малфой против Блэк. Завораживающая картина. Когда оба родителя выдохлись, я тихо сообщил, что один из шкафов будет заполнен учебной литературой, а все остальное – меня не волнует. Тут же разгорелся новый спор, но быстро закруглился, ознаменовав победой мамы. Она-таки добилась своего – создала в моем кабинете миниатюрную версию библиотеки Блэков. Почему «миниатюрную»? Да потому что родовая библиотека рода Малфой раза в три меньше библиотеки рода Блэк. И никого не волнует, что в Малфой-мэноре практически весь второй этаж занимает одна библиотека. Дальше разгорелся новый спор: какие книги станут ключами. Я вновь наблюдал эпическую битву между отцом и мамой. Когда они схватили палочки, я не выдержал: выхватил первую попавшуюся книгу и сказал, что она станет ключом в спальню. Это была «Совнгард, реинтерпретация». Родители неожиданно замолчали, задумчиво посмотрели на меня и с уважением кивнули. Я тогда не понял, спросил, что такое я сделал, а мама рассказала, что это за книга. Реинтерпретация. Откуда мне было знать, что означает это слово? Но даже тогда, когда узнал, не понял и даже посмеялся над глупостью. А теперь осознал весь смысл. Реинтерпретация – это изменение первоначальной интерпретации информации. То, что у меня произошло в Азкабане. В трактате говорится о Смерти. Что ждет там, за гранью. Но каждый народ, каждый волшебник представляет ее по-разному: Аврор скажет, что представляет смерть как окровавленное поле битвы, чиновник – кабинет, наполненный бумагами, малышня – лес, полный невообразимых животных. Но, чтобы понять, что возможно нас ждет, надо реинтерпретировать легенды о месте, куда уходят души, носящее название Совнгард. Чушь редкостная, как мне казалось, но мама уверяла, что в жизни каждого наступает момент переосмысления прожитого, изменение ценностей. Тогда мы еще не знали о будущем падении Темного Лорда, о крахе нашей идеальной семьи. Я не хотел ничего менять в своей размеренной жизни. Вторым ключом я выбрал книгу «Последний урок». Это история о двух учениках мага, которым пришлось разойтись, так как одному выпал жребий проведать старого мага-отшельника, который жил Мерлин знает где. В то время свирепствовала Инквизиция, а лаборатория старого мага была самой передовой на тот момент. У него хранилось множество артефактов, ценность которых неизмерима. Через какое-то время ученик нашел пристанище старого мага, но не сразу обнаружил его. В самой дальней комнате молодой волшебник нашел высохшее тело мага, который держал в руках артефакты. Испугавшись, ученик попытался вернуться к учителю, но понял, что окружен Инквизицией, и поспешил спрятаться в убежище умершего мага. Он умер, потому что слишком доверял артефактом, считая, что чем их больше, тем безопаснее, но, как оказалось, они же вытянули из него всю магию и жизненную энергию. Эта книга в детстве напугала меня; там с мельчайшими подробностями была описана смерть мага, который был столь неосторожен с артефактами. Когда отец повел меня в Гринготтс, чтобы забрать перстень Наследника – артефакт, защищающий хозяина от многих заклинаний и проклятий, а так же предупреждающий о наличии в еде вредоносных зелий; я потребовал от него всю информацию о перстне. Он потребовал объяснения, а я рассказал о книге. Такой похвалы я еще не слышал от него. Я до сих пор с опаской отношусь к артефактам. Все эти воспоминания промчались перед моим взором, пока я вынимал книгу. Послышался щелчок, отпираемого замка, и, стоило отпустить книгу, как шкаф отодвинулся, как открывается обычная дверь. Вот и моя спальня. Просторная и светлая. Как и гостиная, она была выполнена в традиционных цветах Слизерина. Гобеленовые обои с причудливым узором, мягкий ковер нежного салатового цвета, широкая кровать, вместительный шкаф из темного дерева, массивный сундук с секретным замко́м, по обеим сторонам от кровати стояли тумбочки, пара кресел и скрытая дверь, ведущая в ванную комнату. Между двумя столбиками кровати на стене располагался герб Слизерина. Змея, символ факультета, приветливо извернулась, как только я вошел. Подойдя к малоприметной серебристой полоске на гобеленовых обоях, я провел по ней рукой, и дверь тут же открылась. Мама долго удивлялась моей любви ко всему скрытому, кодовым замкам, таинственным знакам. А мне просто нравилось, что только мы втроем знаем все тайны этих комнат. Ванная уже была наполнена, а вода, над которой извивался пар, пахла расслабляющим зельем. Я резко скинул с себя одежду. И пусть она была добротной и достаточно дорогой, я в ней чувствовал себя арестантом. Избавившись от тряпок, я мгновенно нырнул в настоящее блаженство. Горячая вода мгновенно согрела меня, пар, насыщенный зельем, успокаивал, когда я вдыхал его, мышцы расслабились и тихонько ныли. Я не удержал блаженного стона. Как же приятно снова почувствовать чистоту. В Азкабане нет таких ванн. Там вообще ничего нет. На каждом заключенном ограничители магии помощнее тех, которые нам надели. Они не позволяли нам применять даже самые легкие заклинания по типу левитации, но оставляли самые крохи для бытовой магии: почистить одежду, очистить тело, привести в порядок волосы или же избавиться от растительности на лице. И все. - Милми, - позвал я домовиху, которая с негромким хлопком появилась в ванной. - Юный господин звал Милми. - Да. Видишь одежду? – дождавшись кивка, я озвучил свое желание. – Сожги. Не хочу, чтобы эта гадость была у меня перед глазами. - Милми выполнит. Эльфийка схватила одежду и исчезла, а я продолжил купаться. Уже сбился со счета, сколько раз я намывался, очищая себя. Мне все казалось, что запах Азкабана, пропитанный отчаяньем и обреченностью, въелся в кожу. Но все же я останавливаю себя. Вытеревшись большим полотенцем, я с осторожностью и неуверенностью подошел к зеркалу на всю стену. Еще несколько лет назад, я обожал это зеркало. Мог часами перед ним крутиться, рассматривая себя, находя все новые признаки своей неотразимости и неземной красоты. Каким самовлюбленным идиотом я был. Сейчас же я не решался поднять глаза и увидеть себя. Я прекрасно осознавал, что изменился после заключения; Азкабан кого угодно изменит. Вот только не был готов увидеть их, если они вообще были. Глубоко вздохнув, я все же поднял взгляд и не поверил, что в отражении я. Когда я успел подрасти? Откуда этот широкий разворот плеч? Неужели мои тренировки в камере смогли так развить мускулатуру? Даже черты лица изменились: в них появилась мужественность, но аристократическая нотка осталась. Волосы отрасли, что для меня не было секретом. А мне идет. Может отрастить как у отца до заключения? Неудивительно, что тюремщики были удивлены моими изменениями. По идее, я должен был превратиться в немощного и хрупкого арестанта, а тут такой облом. Хотя излишняя худоба мне не к лицу, но это быстро поправимо. Поняв, что вновь возвращаюсь к разглядыванию себя любимого, резко разворачиваюсь и возвращаюсь в спальню. Никогда не стеснялся своей наготы, но именно сейчас было неловко. Перед одним из кресел появился невысокий столик, на котором стоял поднос с едой. Я чуть слюной не захлебнулся, почуяв аромат от блюда. Быстро натянув на себя шелковые спальные штаны, я мгновенно кинулся к столику и, даже не успев сесть, стал сметать всю еду. Отстранено подумал над тем, что веду себя крайне не подобающим образом. Пусть моветон летит к Боггарту, ему полезней, может пугать перестанет. Наесться я так и не сумел – порция была хоть и больше тюремной, но не достаточной. Разумом я понимал, что мне нельзя наедаться, могут возникнуть проблемы с пищеварением, но желудку не объяснить эту прописную истину. Через несколько минут меня начало клонить ко сну. Сегодня был один из самых тяжелых дней моей жизни. Еле-еле доковыляв до кровати, я свалился на мягкие перины, уткнулся носом в подушку, от которой пахло чистотой и легкой нотой пихты. Из последних сил я натянул на себя легкое одеяло и провалился в небытие.