ZeRo

Между местью и наказанием есть разница: наказание производится ради наказуемого, а мщение ради мстящего, чтобы утолить его гнев. Аристотель

      Вода проворным ручейком текла по выступам на потолке, выводила причудливые зигзаги и у самого края разбивалась крупными каплями об острые скалистые уступы. Этот монотонный, действующий на нервы звук, перемешиваясь с надрывным писком копошащихся по углам крыс, почти сводил с ума, заставляя оглядываться по сторонам в поисках выхода, которого не было.       Минато не имел понятия, сколько прошло времени с тех пор, как он проснулся в этой каменной клетке, где единственным ярким пятном стали кроваво-красные огоньки-бусинки — он не сразу понял, что это крысиные глазки. Мелкие пылающие точки то приближались, то отдалялись, но не оставляли его ни на минуту одного — заснуть в такой мерзкой компании не представлялось возможным. Глаза так и не смогли привыкнуть к практически полной темноте: он мог различать лишь слабые очертания. И, оправившись от первого шока, — он даже не мог вспомнить, как сюда попал, — Минато стал аккуратно, практически на ощупь осматривать место своего заточения. Кроме небольшой каменной лежанки со свалявшейся, воняющей мочой подстилкой в комнате не было ничего — просто абсолютно голые стены, в которые была вбита прочная стальная решётка — так убого не выглядели даже карцеры в конохской тюрьме.       Минато, потянув носом затхлый воздух, смахнул рукой горящие точки с лежанки и, вытянувшись на каменной глыбе, уставился в незримый потолок — он чувствовал, как силы медленно покидают его, словно по мановению какой-то искусной запретной техники. Пожалуй, он даже представлял, какой именно.       Минато Намикадзе, Четвёртый Хокаге Конохагакуре, один из талантливейших шиноби своего времени, совершенно точно знал, за какие свои грехи он сейчас был оставлен гнить в сыром, душном подземелье, которое буквально высасывало из него жизнь. Вернее, он ждал того дня, когда, наконец, встретится со своим наказанием лицом к лицу — проклятье, которое съедало его душу уже многие годы, рано или поздно должно было его настигнуть.       Поэтому даже не вздрогнул, когда тусклый огонёк горящего факела — хотя его свыкшиеся с полной темнотой глаза он обжигал ярче прямого солнечного света — показался где-то в дальнем углу пещеры, постепенно приближаясь к камере. Спустя несколько мгновений он уже мог различить высокий мужской силуэт, который, не произнеся ни слова, сначала зажёг все факелы, полностью осветив грот, — крысы тут же с протестующим писком забились по углам, — и лишь затем, повернувшись, с совершенно бесстрастным выражением на лице стал рассматривать Минато. Этот пронзительный, изучающий взгляд, казалось, вгрызался в самое его нутро, высасывая те жалкие остатки сил, которые ещё оставались в его измученном теле.       — Наруто, — он почувствовал, как слёзы душат его — непозволительная роскошь для шиноби, тем более Хокаге. Он сделал глубокий вдох, проглотив вставший ком в горле, но почему-то это не помогло — голос осип, слова выдавливались с большим трудом, а отсвечивающее огненными бликами лицо его любимого сына не выражало ни единой эмоции, и это пугало Минато больше всего. Он так давно жаждал этой встречи, что теперь, столкнувшись лицом к лицу со своим неутолённым желанием, не знал, что нужно делать. — Прости меня.       Юноша, продолжая с брезгливым интересом разглядывать Намикадзе, подошёл почти вплотную к клетке — теперь Хокаге мог легко различить его черты. Они словно калькой были списаны с лица самого Минато — те же голубые глаза, казавшиеся почти чёрными в едва освещённой пещере, тот же точёный профиль и тонкие губы. И совершенно пустой, непроницаемый взгляд. Взгляд человека, которому чужды любые людские эмоции.       Впрочем, Минато собственной рукой подписал для своего сына подобный приговор.       — Присядь, — Наруто отвернулся от клетки и подошёл к какой-то выемке в гроте, которая через секунды расширилась, превратившись в некое подобие ступеньки. Юноша устало сел на каменный выступ и снова уставился на вскочившего Минато. — Я сказал, сядь! Разговор будет долгим.       Намикадзе покорно опустился на лежанку, разом почувствовав себя дряхлым стариком — казалось, сама пещера забирает его последние силы.       — Что ты хочешь услышать? — его охрипший голос показался почти незнакомым, а воздух в лёгких внезапно исчез, и Минато, закашлявшись, согнулся пополам.       — Всё, — спокойно ответил его сын, когда приступ закончился. В его глазах по-прежнему ничего не отражалось: ни сочувствия, ни ненависти, ни даже лёгкого злорадства. — Я хочу услышать всё о твоей… вашей… жизни. От начала и до конца. Хочу понять, почему ты так поступил со мной. Почему вы все всегда так поступаете. Ты расскажешь мне всё с самого начала. Думаю, я имею полное право знать.       Минато носом втянул гнилостный воздух, старательно собираясь с мыслями — если ему суждено было погибнуть в этом жутком месте от руки некогда преданного им самим сына, то пусть лучше он уйдёт из этого мира без того тяжёлого груза, который почти в одиночку тянул столько лет. Наруто, на чью долю пришлось немало горестей, о большинстве которых сам Минато мог только догадываться, имел полное право знать правду. Он просил рассказать всё с самого начала.       — С самого начала, — протянул Намикадзе, и его голос вдруг окреп. — С самого начала Кушина плакала…