ZeRo

      Я никогда не видел, чтобы моя жена, моя великолепная воительница, которую неспроста прозвали «Кровавая Хабанера» рыдала. Было что-то дикое, пугающее в её беззвучных всхлипываниях, в лёгких подёргиваниях её прекрасных плеч, в залитых слезами пронзительно серо-голубых глазах — что-то, чего я никогда до этого не видел, а, может, просто не хотел замечать.       Ками-сама, я, кажется, говорю как дешёвый поэт на подмостках какого-нибудь захудалого кабака. Не к лицу это Четвёртому Хокаге, совсем не к лицу. Мне просто сложно собраться с мыслями, сын, я так давно хотел тебя увидеть…       Прости…       Прости…       Твоя мать, Наруто, всегда была самой необыкновенной женщиной из всех, кого мне когда бы то ни было доводилось встречать. Хотя, она и по сей день остаётся таковой — для меня во всяком случае. Мы были с ней знакомы с Академии, и за тридцать с лишним лет я ни разу не видел, чтобы она хотя бы слезинку обронила, и, поэтому я был так удивлён, когда застал её в тот день в таком подавленном состоянии.       Вы — ты и Аи — мирно спали в своих кроватках — ты, конечно, не помнишь, но я сам смастерил их вам. Честно, не могу сказать, что отличался особым талантом к столярному мастерству — Кушина постоянно смеялась над моими жалкими потугами, но в них я просто душу вложил. Пожалуй, лучше бы никто не смог сделать. Может, именно поэтому вы всегда там так сладко спали, совсем как два крохотных ангела. Вы стали нашим самым главным, самым любимым сокровищем, за жизнь которых мы готовы были душу продать.       Ты мне не веришь, так ведь?       Я это чувствую.       И не виню тебя за то. Я и сам бы не поверил себе, будь я на твоём месте.       Но я говорю чистую правду, Наруто. Я любил и люблю тебя больше жизни. И, надеюсь, когда я закончу свой рассказ, ты поймёшь, почему я не мог поступить иначе. И почему твоя мать так горько плакала в тот день, как никогда до этого и никогда после.       Я даже не смею надеяться на это. Но…       Может быть, ты сможешь меня простить.

***

      Кушина ворвалась в Академию ярко-красным вихрем, практически сметающим всё на своём пути. Я не шучу, она в прямом смысле снесла учительский стол и стоящего возле него Рю Сагацу — самого противного ученика нашего класса, который то и дело доносил на кого-либо из нас преподавателям. И этим своим неуклюжим появлением она подписала себе «смертный приговор».       Сагацу был сыном одного из местных дельцов — тех, кто так и ищет повод нажиться на крестьянах из близлежащих деревень или заезжих туристах. Есть такая категория людей, которые, толком ничего из себя не представляя, мнят себя чуть ли не благородными дайме. Вот Рю и его семейка как раз и относились к таким. Его отец, сколотив состояние, лишь упрочил своё положение, заняв какое-то место в совете деревни. И потому его абсолютно бесталанный сын оказался в Академии. Несмотря на бесконечные финансовые вливания, толку от его пребывания там не было никакого. А вот вреда — просто не счесть.       Уж не знаю, как так получилось, но полное отсутствие таланта Рю умудрился сочетать с завистливым, но целеустремлённым характером. За несколько лет он сколотил вокруг себя шайку из местных недоумков, которых также пропихнули в Академию родители, и держал в страхе младшие классы. Мелкие выполняли различные поручения, а кто-то даже отдавал те гроши, которые родители совали им на обеды.       Я и ещё несколько человек из класса, конечно, пытались с ним бороться — но куда нам, ещё совсем детям, против целой системы, в которую были даже вовлечены некоторые нечистые на руку учителя. В общем, наша борьба ограничивалась нередкими потасовками, после которых нам обычно влетало по самое не хочу, а Рю ходил с обиженным видом. Конечно, тогда никто из нас не понимал, почему учителя по-особенному относились к Сагацу, спуская все его проступки на тормозах, и потому мой личный послужной список в драках с Рю с каждым днём становился всё длиннее.       Я всё это рассказываю, чтобы ты мог понять, в какую неприятную ситуацию попала твоя мама в первый же день в Академии. Мало того, что она была чужая, а чужаков у нас не особо жаловали, так ещё и умудрилась настроить против себя самую главную сволочь в нашей школе. А Рю нужно было отдать должное — портить жизнь он умел как никто другой. Уже через неделю с Кушиной почти никто из класса не общался — впрочем, честно говоря, она и сама особой инициативы не проявляла, предпочитая держаться особняком. Пару раз я пытался с ней заговорить, но она делала такое жуткое лицо, что даже мне было слегка не по себе. Скажу тебе честно, Наруто, твоя мама уже тогда мне чертовски понравилась, но я пользовался небывалым успехом у девчонок, поэтому, не встретив с её стороны никаких ответных чувств, довольно быстро потерял к ней интерес. Наверно, это звучит, как-то слишком по-детски, но я, так же как и остальные, перестал общаться с Кушиной, предоставив её самой себе. До того памятного случая, после которого она окончательно прибрала моё сердце к рукам.       Я уже говорил, что Кушину плохо приняли в Академии, причём если к нам, своим одноклассникам, она относилась с каким-то странным пренебрежением, то придирки учителей её явно расстраивали. Училась она неплохо, схватывая всё буквально на лету — кстати, Сагацу со своими прихвостнями невзлюбили её ещё и за это — но вот характер у неё был ужасный: это была самая вспыльчивая и самоуверенная девчонка из всех, кого мне когда-либо доводилось встречать. А учителя такие люди — попробуй только скажи что-нибудь наперекор, сразу получишь неуд. В общем, Кушина частенько засиживалась после уроков, выполняя различные задания, которые нам — тем, кто побаивался спорить с преподавателями — даже и в страшных снах присниться не могли.       В тот день твоя мама как обычно осталась после занятий — кажется, она успела нагрубить одной нашей уважаемой старой перечнице, которая преподавала что-то вроде теории управления чакрой или взаимосвязи стихий. В общем, какую-то занудную ерунду, которую можно было прочитать в любом учебнике — мы все это понимали, но терпеливо переписывали с доски кривые иероглифы. Все, кроме неё — твоя мама просто уселась с какой-то книжкой на задней парте и стала читать. Это была неслыханная дерзость, сравнимая разве что со Второй Мировой войной шиноби.       В итоге, пришлось ей отсиживать очередные дополнительные часы, переписывая теорию, которую мы уже давным-давно успели воплотить на практике. Уж не знаю, как так вышло, но вместе с ней в тот день остался ещё и Акабаши Соудза — самый неприметный и слабый ученик нашего класса. Учился он из рук вон плохо, — Бог таланта к искусству шиноби не дал ему вообще — но был человеком крайне незлобивым и мирным, поэтому обычно учителя смотрели сквозь пальцы на его неважную успеваемость. Что такого случилось в тот день, я, конечно, уже не помню — наверно, планеты сошлись как-то по-особенному или Умао-сенсей встал не с той ноги, но в классе после уроков остались двое: Кушина и Соудза.       О том, что тогда произошло, Кушина рассказала мне лишь семь лет спустя, когда мы официально стали встречаться, а так я вместе с приятелями уже застал финальную сцену — но именно она врезалась мне в память настолько, что заставить себя не думать об этой чумовой девчонке я больше не мог.       Мы услышали какие-то жуткие стоны и всхлипы со стороны входа в Академию и тут же побежали туда — мало ли, вдруг Рю опять обижал кого-нибудь из малышей. Одно время он и его дружки частенько дежурили под входом и вылавливали самых слабых или юных учеников Академии. После пары стычек нам удалось отбить у него подобную привычку, но временами, когда мы не успевали за ним уследить, кто-нибудь из малявок попадался ему под руку. Поэтому мы тут же поспешили ко входу, вооружившись парочкой веток, валявшихся на земле — как бы хорошо мы не освоили теорию ниндзюцу, на практике в том возрасте палки были нам всё-таки поближе.       Но в тот день всё было совсем иначе. Возле входа на полусогнутых топтались подпевалы Сагацу, с ужасом глядя на своего бессменного лидера, валяющегося в пыли.       — Отпусти! Отпусти меня! — как бешеный орал Рю, а на нём гордо восседала Кушина с развивающимися красными волосами — весьма впечатляющее зрелище, должен тебе сказать, Наруто. Сагацу, видимо, заметил нас, потому что тут же заканючил, обращаясь ко мне. — Минато-кун, Минато-кун, помоги, пожалуйста! Убери её с меня!       Не могу сказать, что мне было жалко Сагацу, но я прекрасно помнил, каким наказаниям подвергался сам, когда связывался с ним. Страшно было представить, что могли сделать с Кушиной, которую и так учителя не особо жаловали.       — Кушина! — я кинулся к девчонке, которая по-прежнему не поднимала глаз, буравя взглядом упавшего Рю — на секунду мне показалось, что он буквально плавится под ней. — Кушина, остановись!       Я уже хотел было схватить её за руку, как твоя мать вдруг сама резко отпрыгнула от Рю и с победоносным видом повернулась к его прихвостням — те лишь прижались к стенке здания. На секунду мне показалось, что их глаза просто вылезут из орбит — настолько эти увальни, каждый из которых был вдвое больше твоей матери, оцепенели от страха.       — Если ты, — Кушина гордо вздёрнула подбородок, с презрением посмотрев на Сагацу, — посмеешь ещё хоть раз тронуть Акабаши. Я. Тебя. Убью.       Она отвернулась от Рю и подошла к Соудзе, который стоял на ступеньках Академии, держась за правую щёку. Я только тогда заметил его — судя по разбитым коленкам и грязной одежде, Сагацу с дружками успели изрядно его избить до появления Кушины. Рю всё ещё валялся в грязи, а его прилипалы жались у стенки, когда эта рыжая девчонка, подставив плечо самому неприметному ученику нашего класса, скрылась из виду.       И только спустя много лет — когда я узнал, что Кушина Узумаки была носительницей Кьюби — она призналась, что, увидев, как это отребье издевается над таким спокойным и приветливым Акабаши-куном, разозлилась настолько, что чакра Лиса вырвалась наружу. Она почти не помнила, как отбила Соудзу, и что успела сделать с теми малолетними выродками, но точно знала, что именно наше появление не позволило ей окончательно перейти под контроль Кьюби. Вот так, сам того не зная, я первый раз спас твою мать.       Впрочем, тогда это никак не повлияло на наши отношения. Она по-прежнему сторонилась одноклассников — правда, теперь предпочитала общество Соудзы — они были чуть ли не разлей вода. Сагацу после этого инцидента резко сдулся, перестав заниматься вымогательством, а спустя несколько месяцев и вовсе ушёл из Академии — его семья уехала куда-то в страну Молнии. Видимо, доверчивые крестьяне в окрестностях Конохи закончились.       А наши одноклассники теперь воспылали невиданной любовью к Кушине — хотя скорее их поведение было продиктовано страхом, нежели уважением — за глаза называя её «Кровавая Хабанера». Прозвище это, кстати, твоей матери почему-то очень нравилось — меня лично от него и по сей день в дрожь бросает.       А я — а что я — с того дня, когда эта мелкая девчонка разогнала целую шайку здоровяков, не побоявшись броситься защищать постороннего человека — я понял, что должен заслужить если не её любовь, то хотя бы симпатию. Но, к моему превеликому сожалению, сделать это оказалось не так уж и легко.

***

      Эм… Наруто, я рассказываю тебе всё это, потому что хочу, чтобы ты понимал, каким человеком была твоя мать. Точнее, она и сейчас такая, конечно. Просто…       Ты должен знать, что её было практически не сломить — она казалась удивительно цельной и несгибаемой. И никогда, совсем никогда не плакала…       Даже в тот день, когда я спас её во второй раз.       Это произошло почти спустя семь лет, после инцидента с Сагацу. Представляешь, Наруто, целых семь лет я ждал возможности получить признание от твоей матери.       И надо же, дождался-таки…       Кх…       Это произошло как раз после очередного экзамена на чунина…       Кх-кх…       Что-то у меня голова кружится.       Кх.