Снежинка

      Николай Круглов ненавидел Новый год. Не любил декабрь в целом - холодно и темно, одни и те же песни по радио, одни и те же фильмы по телевизору. Казалось бы, одно хорошо - праздники. Но его это не касалось, потому что уходить из милиции он никуда не собирался, что означало, что будучи одиноким и не старым, он обречён оставаться на дежурства в ночь тридцать первого, и с другим одиноким человеком провести этот год - ведь как встретишь, так и проведёшь, одиноким. Это было вполне похоже на правду.       Люди переживали, что не хватило денег на подарки для детей, а им отвечали, что кто-то там накрыл ларёк с контрабандой и конфисковал фейерверки, так что можно взять, чтобы порадовать малых. Или себя. Ему тоже предлагали, но он отказался. Оставил тем, кому нужнее.       День тянулся медленно, хотя так было всегда, когда он брался за работу с бумажками. Глаза быстро уставали, и каждый раз, когда он хотел дать им отдохнуть, неизбежно сталкивался с чем-то, что делало глазам ещё больнее: яркая мишура (патриотичная, в цветах флага Российской Федерации), пластмассовая ёлка с отвратительным запахом, который не выветрился за неделю и не перебивался мандаринами, кусочки какой-то цветной дряни на полу, потому что кто-то приходил сюда с конфетти, цепочки из дешёвой бумаги, сделанная детскими неловкими руками, но последнее не столько раздражало, сколько угнетало - бумага, которая по идее должна была быть яркой, имела грустные тона, тёмные, грязные.       Сосредоточиться из-за громких голосов и песен тоже было сложнее обычного. - Петро-о-ович, - разоралось его имя нараспев откуда-то сверху. Вадим Сергеевич, майор, начальник. - Чего? - Бабу себе так и не нашёл? - Не нашёл. И это в ваших же интересах - если найду, больше тридцать первого в патруль не встану. - Уф, твоя правда. Так что, наверное, спасибо, что ты до сих пор не нашёл себе бабу. А то ни одного доблестного защитника такими темпами не останется. - А с чего вы взяли, что я уже согласился? - улыбнулся он и наконец-то поднял голову.       На Вадиме Сергеевича был дурацкий праздничный галстук и ярко-красный колпак.       Он буркнул что-то неразборчивое, пожелал счастливого Нового года и пошёл, судя по весёлому "Сан Са-а-аныч", сказанному также нараспев, по другим кабинетам. Николай Петрович постарался вернуться к работе. Но сосредоточиться не мог. От злости начало неприятно покалывать в правой руке.       Но злиться объективно было не на что и не на кого. Конечно, он бы мог жениться, но тогда бы и сам был несчастен, и ни в чём не виноватую женщину сделал несчастной. Несчастий у него и на работе хватает.       Дома в своём прекрасном одиночестве он относительно счастлив - никто от него не зависит, но и он не зависит ни от кого. Одно плохо, всегда приходилось оставаться. Но это, по его мнению, мелочь. Ведь, в конце концов, в милицию он шёл служить и защищать. Что ж, служит и защищает. Без праздников и выходных.       Новый год не исключение. К тому же, всяко лучше, чем пить одному у себя. Пить одному - плохо. Дома - скучно. Дома - Голубой огонёк, звуки грустных салютов и толстой слой льда на окне.       В патрульной машине после десяти вечера, конечно, тоже не лучше. Но вместо тоски была хоть какая-то иллюзия нужности и важности происходящего. Может, они с напарником в чужом районе предотвратят преступление - такая вероятность была, потому что, если верить знакомым, тут почти каждую неделю кого-то тяжело калечат и грабят, а поймать этого урода всё никак не могут. Может, это удастся именно им? Кто знает.       Из-за адского холода после полуночи людей было совсем мало.       И тут он их заметил. Их - двух молодых людей на скамейке под фонарём.       Николай Петрович просто смотрел на них. Выглядели ни капли не подозрительно, но вопросы к ним были. Почему бы им не пойти домой? Неужели их дома не ждут девушки или жёны? Или родители? Для чего просто так сидеть в такой жуткий холод на улице? И они, всё-таки, замышляют что-то? Или просто наркоманы, которым некуда податься? - Петрович? Тут такое дело. Я живу в соседнем доме. Додежуришь один? - Конечно. Только давай тех двоих проверим. - А что с ними не так?       Да ничего такого. Просто хотелось подойти к ним ближе, посмотреть на них. Узнать, почему они не дома, какие у них оправдания? - Да что-то нехорошее чувствую.       Антонов, тяжело вздохнул, и, будто делая ему одолжение, вышел на улицу и поёжился. - Давай быстрее только. Я своим уже пообещал.       Чем ближе Николай Петрович к ним проходил, тем больше видел. Оба действительно молоды, одеты тепло. Один держал руки другого в своих, но как только заметил их, милиционеров в форме, выпустил. И стало ясно, почему он держал их - руки второго были в кожаных перчатках. Из-под шапок у обоих торчали длинные волосы. У того, что младше, проколото ухо, колечко блестело, привлекая внимание. - Милиция. Молодые люди, предъявите документы. - Вежливо попросил он, совершенно забыв о правилах и порядках, что сам должен был первым назвать фамилию и звание, показать удостоверение. - Вы первый, - как ему показалось, кокетливо отозвался тот, который был старше, на что второй пьяно рассмеялся.       Круглов только на него и смотрел: молодой, пьяный, счастливый, видно, очень высокий, крепкий. Улыбка очень красивая, глядя на него, тоже хотелось улыбаться, но он не мог - по уставу не положено. - Коллеги, значит, - задумчиво произнёс он, увидев ксиву.       Вестовой Марк Алексеевич, старший лейтенант местного РОВД. Просить документы у второго смысла не было, потому что он в надёжных руках, даже если выпил. - Ага. Всего доброго, с праздником Вас. - И вас.       Николай Петрович, в настроении ещё более подавленном, чем прежде, вернулся в машину. Было холодно, а стало ещё холоднее. Антонов, как обещал, быстро собрался и пулей устремился к ближайшему подъезду.       А он остался. Просто смотрел на тех двоих. Они будто находились в каком-то своём мире, отгороженные стеклом от ненужного шума и суеты. Как в большом стеклянном шаре. Даже если перевернуть их вверх тормашками, ничего не изменится, только снег пойдёт, а они так и останутся сидеть на лавочке и смеяться.