Снежинка

      Круглов ненавидел, когда захватывали заложников.       Потому что однажды захват заложников проделал огромную дыру в бюджете небольшого подмосковного городка.       Потому что это могло растянуться на долгие часы: то поменять переговорщика, то принести еды, то принести воды, подогнать автобус и организовать самолёт до Канарских островов.       Потому что заложники могут вести себя неадекватно.       Потому что если заложники пострадают, ему оторвут голову.       Потому что как только появляется возможность обменять заложников на услугу или кого-то из полицейских, Майский в стороне не останется.       Потому что если Майский туда пойдёт и оттуда не выйдет, Рогозина ему оторвёт голову лично.       Да что уж там, Круглов сам себе этого не простит. Потому что он смерти Майского не хочет.       Потому что, даже если он хочет ему навредить, то сам, а какому-то случайному ублюдку он Серёгу в обиду не даст, как говорится, я тебя не дам в обиду, я тебя обижу сам.       Но когда длятся переговоры, ему не до этого. Он, как более опытный оперативник, ведёт их. Майский, как более отчаянный человек и более меткий снайпер, ищет позицию и советуется с ребятами из спецназа. - Майор Круглов, ФЭС, - представляется мужчина, - какие ваши требования? - Самолёт, чтобы отсюда улететь, автобус, чтобы доехать до самолёта. И миллион евро наличкой. - Ты же понимаешь, что нам нужно время, чтобы это устроить? - Мне плевать, что вам там нужно. Шевелитесь, либо я начну убивать заложников. А тут бабы. Много баб. Баб обычно больше жалеют, да? Скажи-ка, майор, у тебя семья есть? - внезапно спросил захватчик.       Круглов нахмурился. Технически, ФЭС это его большая семья. А фактически, семьи-то у него нет. Какие-то женщины были. Мужчины... Но какой ответ нужен? - Есть. - Как жену зовут? - но через пару мгновений продолжил говорить, - всегда сложно вспомнить то, что ты только что придумал, да, майор? - У меня есть семья, - вмешался Майский.       Его голос всегда был громким. Но сейчас он был действительно подобен грому среди ясного дня. - С кем имею честь? - Майор ГРУ Майский. - Расскажи мне о ней, майор. - Да что там рассказывать? Как с Афгана вернулся, так женился на девушке, с которой с университета встречался. Два года назад дочь родилась.       Круглов смотрел на него, а Майский на Круглова совсем не смотрел. Говорил, глядя куда-то вдаль, как будто рассказывал любимое стихотворение - глаза горели, а в голосе только тёплая тоска. - Расскажи о дочери. - На меня не похожа и слава богу, - усмехнулся он, будто действительно вспомнил о ребёнке, - Никой назвали. Волосы светлые, кудрявые, глаза синие-синие, пальчики крошечные. Я ей как-то синего бегемота принёс, а она в него вцепилась и не отпускает. - Какое первое слово она сказала? - Меня в тот момент с ними не было. Жена сказала, что "гав". Не совсем слово, но... - Вот какие у меня условия, майор. Я отпущу несколько заложников, но только в обмен на тебя. Идёт? - Идёт. - Что-то ты быстро согласился. Будет очень печально, если твоя дочка будет расти без отца, м? - Жена ей всё объяснит, когда она станет старше. Она поймёт и зла держать не станет. А если те люди погибнут, я так жить не смогу. Не для этого в спецназ шёл, чтобы в стороне стоять.       Террорист рассмеялся. - Через десять минут жду тебя у входа, майор.       Круглову потребовалось осознать, что эта стадия переговоров подошла к концу.       Потому что он был буквально очарован актёрской игрой коллеги. Потому что он представлял, как у Майского могла бы быть дочь, которую он почти не видит из-за работы. - Коль, - в экстренной ситуации они забывают о своих специфических отношениях, - потряси ребят, есть у кого-нибудь колечко по размеру. - Да, конечно.       Он идёт и спрашивает кольцо у всех, кого видит, собирает несколько. Одно из них, самое простенькое проходит Майскому идеально.       Тот кивает, быстро примеряет кольцо, снимает с шеи цепочку с крестиком и надевает его к распятому Иисусу - Хитро, - замечает он.       Майский молчит, настраивается, готовится, как готовится к каждой своей роли под прикрытием. Николай Петрович просто на него смотрит. От десяти минут осталось четыре. Он должен что-то ему сказать, потому что сейчас у них очень много шансов не встретиться снова. Больше, чем обычно.       Смерть от рук Рогозиной будет лишь второй по степени хреновости вещью, которая может с ним произойти. Он вообще не думает о себе. Но думать о Майском ещё хуже. - Коль. Ничего не говори Гале так долго, как сможешь. И... Вот, - он отдал ему ключи от своей квартиры, - на всякий случай. - Я тебе дам! Всякий случай. - Если я в больницу попаду. Опять. - Ты там, главное, сам не геройствуй. Нашим уже передали дело. Просто тяни время.       Кругов хочет сказать: "Я люблю тебя", а получается: - Мы с тобой.       И забирает то, что Серёга ему отдаёт помимо ключей: пистолет, нож, телефон, жетоны и смятую сигарету, которую так и не успел выкурить.       Тот, кажется, что-то понял, но сдержанно кивнул и ушёл. Хотелось догнать его, повалить прямо в снег лицом, заковать в наручники и никуда не пустить. Потому что как только Майский зайдёт внутрь, он, мало того, что попадёт в руки к психопату, с ним не будет связи. Так что, возможно, они виделись в последний раз.       А что ещё хуже, если случится самое страшное, он будет винить себя. Да все будут его винить, что уж.       Но это так, печальная перспектива. В настоящем времени есть проблема важнее - ему предстоит какое-то время обманывать Галину Николаевну. Галю! Хорошо, что она сразу не сорвётся к ним, у Серёги ещё есть время выйти сухим из воды.       В её первый звонок он сказал, что Майский ушёл им за чаем - тут холодно, а переговоры идут медленно. А у самого сердце билось так, будто он кросс пробежал, замерзшие руки вспотели в перчатках. Тут и чай бы не помог, а водку бы он почувствовал.       Во второй раз, где-то минут через двадцать, он сказал, что Майский ушёл смотреть позицию для снайперов. Нужное и важное дело, которое, правда, уже было сделано. Но ей об этом знать не обязательно. Хотя уже сам факт того, что он её обманывал, был для него отвратителен.       На третий раз, когда, по идее, должно было что-то произойти, не произошло ничего. Он сказал, что Майский ушёл усмирять толпу зевак. После чего получил резонный вопрос, а чего это, собственно, он сам ничего не делает? Всё, что он мог ответить: он - человек старый, не положено ему, в его-то возрасте, туда-сюда бегать.       Минут через пять ему позвонил Ваня. Этот разговор - их тайна. Ваня, глазастый и внимательный, заметил, что несмотря на то, что по его словам Майский куда-то уходил, его телефон оставался на одном месте. Всё ли у них там в порядке? Конечно, он солгал. И, конечно, Ваня ему не поверил. Круглов мог бы попросить его ничего не говорить, но Тихонов, вопреки своей фамилии, не о тишине. Шумный малый. -... Он, сделал - что?! - Типичный Майский, Ваня, успокойся. Ты можешь прикрыть меня перед Галиной Николаевной? - А вот не надо мне тут сотрудника на тёмную сторону сманивать! - раздался голос Галины Николаевны, - когда вы вернётесь, я вам головы поотрываю. Два дурака!       Круглов ухмыльнулся. Галя сказала "когда", а не "если", будто была на сто процентов уверена, что с Майским ничего не случится. Хотя. Галина Николаевна такой человек, что и в ад ради такого дела спустится. - С места теперь не двинешься без приказа!       И всё. Он стоял на морозе и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. Люди продолжали ходить, что-то говорить, делать, зеваки таращились. Мир продолжал существование. Единственное, что ему оставалось, это пытаться предугадать поведение того ублюдка. И Майского.       Что вот взять с ублюдка? Взять с него нечего, но он может сделать всё, что угодно, тем более теперь у него в заложниках целый майор. Пока что целый. Они находили трупы, до неузнаваемости изуродованные, без конечностей, сожжённые, утопленные - всякие и немало, им повезло, что они поняли, что это один человек.       Он пытался верить, что Майский всё ещё хоть за что-нибудь любит эту жизнь, и не будет делать ничего самоубийственного.       Час без новостей - и он уже сходил с ума, думал позвонить сам, но тот его опередил. - Как дела, майор Круглов? - Дела у меня отлично, - не солгав, ответил он, - по какому поводу звонишь? - Знаешь ли, надоело что-то уже там сидеть. Как там мой самолёт? - Ещё договариваемся. А как там мой коллега? - Твой коллега ещё жив. Ну и болтливый же он у тебя. - Так давай заберу. - У меня есть идея получше. Каждые полчаса, пока я не получу самолёт, я буду обливать твоего товарища тем, что тут найду. У меня тут кипяток, холодная, бензин и водка. И сигареты с зажигалкой. И помолись, чтобы я не захотел закурить после того, как оболью его бензином. Всё... - Не всё. Дай ему трубку, я хочу знать, что он ещё жив. Он слышал возню, причитания других заложников и какой-то звон. Потом наконец-то он услышал знакомый голос. Но вновь ему нечего говорить, но в этот раз его спасает то, что Серёга сказал всё сам: - Не говори Гале то, что слышал. Ни за что. Слышишь, ни за что. Не спрашивай, не отвечай.       И связь оборвалась.       Он мог думать всего о трёх вещах. О том, что голос Майского звучал спокойно и убедительно, будто для него это в порядке вещей, ах, да, по большому счёту так и было. И о теории вероятности: в лучшем случае, с учётом того, какие они оба бедовые, у него час. И о том, что перед собственной возможной смертью он не сказал ему ничего личного, важного или - чего-то, в чём был хоть какой-нибудь смысл, а всего лишь попросил молчать.       И вот что ему делать теперь? Галина Николаевна должна знать, она их начальник. А с Майским они уже не один секрет делят. И Николай Петрович думает, а что будет более оптимальным подарком на Новый год: недовольный начальник и мёртвый коллега или довольный начальник и недовольный, зато живой коллега? Так-то, второе, потому что на чувства Майского ему всё равно - если бы ему до них было дело, он бы не устроил травлю.       И тут его осенило. Гале-таки придётся позвонить: Серёга не мог просто сказать эту фразу - не спрашивай, не отвечай. Вряд ли этот псих ещё и гей, но, может, что-то важное можно найти, если покопаться в его военном прошлом.       Он сообщал об этом Галине Николаевне и снова пришлось обманывать. Да-да, несчастному пленнику ничего не угрожает, с ним всё хорошо, да, только вот сделайте уже что-то или разрешите штурмовать здание. Невыносимо было стоять, мёрзнуть и ждать.       Ждать.       Ждать.       Бесконечно долго ждать. Он даже не заметил, как стемнело. И как всё закончилось. Вроде бы, им дали добро на штурм...       Каким-то новогодним чудом он выцепил взглядом Майского - в насквозь мокрой одежде, с мокрыми волосами. Подбежал к нему - хотя помочь ничем не мог. Просто посмотреть на него, что ли. Просто понять, что он жив. И очень замёрз, но работники скорой уже спешили к ним с большими колючими одеялами. - Нам необходимо его осмотреть! - кричали те, а сам Майский смотрел на него и мотал головой, как собака, которая понимала, что её ведут на убой. И он понимал, что собака умрёт в любом случае, вопрос в том - где? С незнакомцами или в кругу семьи. Он заберёт его домой, так уж и быть.       Он записал номер телефона врача, чтобы потом вернуть одеяло. И вернулся в машину, где уже сидел Майский, от него пахло бензином. Но это мелочи. А что не мелочи - он понятия не имел, что говорить. Просто ехали, на особо загруженных участках дороги он включал мигалку, но так как никто не возражал, всё было нормально.       Выдохнуть спокойно он смог только в ФЭС. Там уже никого не было, кроме Гали. Может, она специально всех разогнала? Гирлянды на окнах не мигали, ни одной перегоревшей, запах мандарин в коридорах, ёлки, но никакого духа праздника. Они стояли перед ней, как дети, позорные двоечники, которые очень её огорчили своим дурным поведением прямо под Новый год - ай-ай-ай. И она злилась на них, пока они пили горячий чай, пока Круглов рассказывал, как всё прошло, пока они шли к душевым. И ни один из них не смел её перебить. Но там она их оставила. - Присмотри за ним, - прошептала она, уходя.       Он кивнул. Несмотря на то, что Майский не жаловался и вообще даже слова не сказал, могли дать о себе знать старые травмы. Поэтому он остался стоять у раковин, ждать, слушать. От злости и безделья размазал до состояния нечитабельности одну из надписей, которую сам же несколько месяцев назад оставил.       Майский мог сегодня умереть. Прямо под Новый год. А он и слова сказать не мог. О чём тут говорить? - Подсуши волосы, я отвезу тебя домой, - собственный голос казался неестественным.       От Серёги всё ещё пахло бензином. Или ему так казалось. Вообще, в отношении Майского ему много чего казалось. - Как ты так быстро сообразил? Ну, с семьёй? Гав. Бегемот этот... - Потому что это то, о чём я всегда думал, чего у меня никогда не будет. Вот и всё.       Может, даже хорошо. Потому что ребёнок бы точно однажды остался без отца. Но у него хватило ума промолчать. Вернуть Майскому все его вещи и зайти с ним в его квартиру. Уложить его спать, побыть с ним какое-то время. И самому помечтать: Новый год, мандарины, ёлка с игрушками, гирлянды повсюду, ребёнок ждёт чуда, фейерверков, подарков. И они, он и Серёга, сидят рядом с ней, играют в четыре руки на гитаре и ждут полуночи, ждут нового дня и искренне верят, что всё будет хорошо.