мне не нужна жара, я уже горю в аду

«Это чёртова точка невозврата», — думает Эмма, когда ощущает металлический вкус крови во рту и сильнее прижимает Реджину бедрами к офисному столу. Она ненавидит её в эту минуту слепо и безрассудно. Она ногтями оставляет полумесяцы на смуглой коже, тяжело дышит и презирает эту ситуацию с каждым новым выдохом. В воздухе слишком резкий запах духов Реджины, чересчур тяжелое и горячее напряжение. Эмма знает, что жжение в месте, где чёрное пятно имени, это иллюзия, что даже тысяча злых поцелуев не изменит реальности. Она множество раз проводила пальцем по изящному курсиву на своих ребрах, пересчитывала буквы. Имя давало ей сил в самые тяжелые моменты, оно не позволяло расколоться на части, чтобы потом стать несмываемым клеймом. — Ненавижу тебя, — бормочет она, зарываясь ладонью в чёрные волосы, ощущая усмешку на губах Реджины. Она ходит по грани, пошатываясь на краю, она дразнит, ведя плавно бедрами при походке, и издевается над Эммой своими жеманными улыбками и вскинутой бровью. Может, Генри прав, его мать Злая Королева, потому что ей удалось растоптать слабую надежду Эммы на счастливый конец за считанные часы. У неё с мастерством выходит играть на нервах, рушить и танцевать на осколках. Свон слишком отчаянно цеплялась за идею о родственных душах, и, встретив свою, не может перестать думать, что у судьбы крайне безумное чувство юмора. Та, что должна была стать её всем, презирает со всей страстью, на которую способна. Эмма спешно вытаскивает края её рубашки, забирается пальцами под тонкую ткань и ненавидит, ненавидит, ненавидит то, как Реджина продолжает целовать её, как усаживается на стол, сминая чёртов отчёт за эту неделю, то как она откидывает голову назад, давая больший доступ к своей шее. Но в первую очередь, Эмма ненавидит себя за то, как быстро сдается, как наслаждается каждой секундой. Когда она добирается до пуговиц на накрахмаленной рубашке, Реджина вдруг замирает, словно отрезвев, и отталкивает её, сверкая чёрными глазами. Эмма отшатывается, вдруг поняв, что происходит, и почти не слышит шипящего: — Выметайся отсюда. Она никогда ещё так не хотела стереть имя со своей кожи.

***

«Мы были рождены, чтобы бороться бок о бок, а не друг против друга», — проскальзывает горькая мысль, оседая где-то глубоко внутри. Эмма смотрит на Королеву по-новому, замечает гордую осанку, представляя трон вместо обычного кресла закусочной, цепляется за тонкие пальцы, нетерпеливо постукивающие по столу. Она не сводит взгляда, проверяя себя на прочность, не обращает внимания на звуки вокруг. Что ей дело до жителей Сторибрука, до тех, кто верит, что она кто-то вроде бога в этой сказке? Что ей их восторженные взгляды, если ей отказано в том, на что она надеялась всю осознанную жизнь? Реджина не умеет щадить, она даже не смотрит в сторону Эммы. Она плевать хотела на их общую судьбу, перевязанную красной лентой, на имя где-то на теле. На мгновение Эмма задается вопросом, как оно выглядит на смуглой коже, о чем Реджина думает каждый раз, когда видит его. В закусочной слишком много людей, что хотят видеть голову королевы на пике, а её саму в огне, но Эмма не может заставить себя перестать тосковать по многообещающим «если бы». Все говорят, что любить свою родственную душу — это неизбежность, это продиктовано свыше. Реджина же, кажется, плевать хочет на законы всех миров. Она поджимает алые губы, едва заметно вздыхает, стряхивая с бордовой блузки невидимые пылинки, и провожает тоскливым взглядом сына, чтобы спустя минуту встать и направиться к выходу. Не смотри Эмма за ней так внимательно, она бы упустила момент, но она смотрит и в этом главная беда, потому что она не может не идти следом. Она произносит первое, что приходит на ум, поэтому выходит нелепо: — Арчи испёк торт. Может, попробуешь кусочек? Старается не обращать внимания на приоткрытые в вопросе губы, на удивленный взгляд. В свете от фонарей Реджина кажется мягче, без острых граней и готовности к нападению. Свон шестым чувством ощущает, что что-то не так. Есть в их спасении подвох, нечто неправильное. Хочется приложить ладонь к имени, унять тревогу, потому что Реджина выглядит уставшей и взволнованной. Она обычно не опускает свою защиту в присутствии Эммы, но сейчас, когда это происходит, её уязвимость кажется вынужденной. — Всё нормально, спасибо. — Ну, ладно, — ей нечего сказать, потому что они топчутся у ступенек, как пара подростков, и это слишком напоминает то место, где в фильмах герои обнажают свои чувства. Они с Реджиной не из той истории. А потом происходит то, чего Эмма не ожидает, и это обостряет её панику лишь сильнее, так как Миллс не благодарит её дважды подряд за пять минут. Она обычно холодно кивает и принимает всё как данность, поэтому её «спасибо» звучит как «прощай». Эмма старается унять тревогу, но через пару часов, лежа в кровати, все равно не спускает взгляда с букв, почти что срываясь с места, когда они вдруг на какую-то бесконечную секунду бледнеют. Эмма смотрит и смотрит, пока веки не слипаются, а фокусировать взгляд не становится почти невыполнимой задачей. Прокручивает момент их с, господи боже, матерью возвращения, пытаясь воссоздать слабую улыбку Миллс, то, как она опиралась о ствол дерева, как совершенно не по-королевски выпрямилась, чтобы уйти. Эмма засыпает ближе к восходу с мыслью о том, что нужно узнать побольше о том, какой ценой они с Мэри-Маргарет вернулись в Сторибрук. Само собой, всё летит в тартарары до того, как она успевает это сделать.

***

Где-то в середине заварушки с Корой, Мэри-Маргарет решает поиграть в дочки-матери, словно может восполнить двадцать восемь лет разлуки одним разговором. Она чересчур часто кидает на Эмму странные взгляды, полные тоски и нежности, что Свон хочется бежать со всех ног. Она говорит себе перестать быть неблагодарной, принять, наконец, тот факт, что принц Прекрасный и Белоснежка – её родители, что она теперь не одна: у неё есть сын, родители и друзья, какими бы странными они ни были. Снежка готовит ей какао и, когда кружка оказывается у неё в руках, спрашивает: — Так, что насчёт отца Генри? Эмма как можно безразличнее жмёт плечами, сделав глоток, и кидает взгляд на диван, где спит сын. Ей всегда было неловко во время девчачьих посиделок со всеми сплетнями о мальчиках и именах, о поцелуях и чудесных историях. — Что насчёт него? — Он… — Жив, наверное. Снежка смотрит аккуратно, словно имеет дело с пугливым зверьком, но природное любопытство не даёт ей просто так окончить разговор. — И ты не хочешь его найти? Внутри все падает, как и всегда при мысли о Ниле. Такие размышления каждый раз приводят к воспоминаниям о ночах в тюрьме и плачу младенца, которого она не могла назвать своим сыном тогда. Когда-то в прошлой жизни она любила авантюриста с однобокой ухмылкой и большими, теплыми ладонями, сейчас — только опускает взгляд на кружку, глядя, как пальцы сжимают ручку. — Нет, с чего бы? — Разве… разве не его имя у тебя? Хочется рассмеяться от наивности Снежки, от её веры в сказки и хорошие концы, но Эмма прикусывает губу и нечитаемо произносит: — Нет.

***

«Лгунья, лгунья, лгунья», — приписывает Эмма к бесконечному числу качеств Реджины, когда в Неверленде слышит разговор Миллс с Тинк. Ей не нравится их дружба-ненависть, будто Реджина ей принадлежит, словно у неё есть право думать, что она единственная в жизни королевы, кто принимает её сторону. — Ты хочешь услышать, что я жалею, что не познакомилась с ним? Так вот, это не так. Я не жалею. И уверена, он тоже. — Дело в твоём имени, так ведь? Из-за него ты не вошла в ту таверну? — спрашивает Тинк, и Эмма отчаянно пытается понять, о чём речь. Это кажется важным. Она слышит, как шуршит трава, когда Реджина вышагивает рядом с феей. Странно, Эмма ярко представляет, как она хмурит брови, как скрещивает руки на груди. — У меня нет имени. Все инстинкты кричат, что она лжёт, и Свон привычно злится, вдруг ощутив себя лишней в этом разговоре. Она идёт куда-то вглубь джунглей, чувствуя сердитые слёзы. Реджина так сопротивляется, что Эмме почти физически больно. Она сжимает кулаки, сдерживаясь, чтобы не ударить по ближайшему дереву. Матери, наверное, не понравится, что её милая принцесса дочь имеет проблемы с агрессией. Хуже всего, ловить взгляды Реджины, в которых понимание и нет жалости. У неё нет права смотреть так, будто Эмма что-то значит для неё. Она сыта по горло этой волшебной чушью, вечной опасностью. Её сына похитил гребаный Питер Пэн, а её родная душа — ведьма, что не может ничего сделать, чтобы его вернуть. Эмма хочет забыть, поэтому она целует Крюка. Она сама сотворит свою судьбу, раз уж Реджина делает вид, что её имя не вьётся по её коже. В конце концов, её имя никогда не приносило ничего кроме боли. Эмме девять, когда её хочет взять семью примерная пара католиков. Она готова смириться с воскресными походами в церковь, если это будет значить тёплый дом и хоть немного постоянства. Она думает, что всё, возможно, налаживается. Разумеется, когда они видят женское имя на её теле, они находят причину отказаться от опеки. Тогда Эмма в первый раз учится ненавидеть двенадцать букв. Тогда она цепляется за них крепче обычного.

***

В Нью-Йорке шумно и, хотя Эмма помнит целую жизнь в мегаполисе среди высоток и снующих туда-сюда такси, находиться здесь непривычно. Это одна из множества странных вещей. Иногда она ловит себя на мысли, что не может уцепиться за воспоминания, что они — как отражение в водной глади. Имя на её теле кажется единственным, что дарит покой, словно только оно подлинно. Свон улыбается, глядя на завитушки на рёбрах. Реджина. Королева. Это не мешает ей увлечься Уолшем, потому что мамочки из школы Генри постоянно твердят об отцовской фигуре и полной семье. Ей отчего-то важно следовать их ожиданиям, и она сдаётся.

***

Вспомнив жизнь в Сторибруке, ей тут же хочется убежать обратно, потому что фальшивка была проще. Не было постоянной обиды за безразличие Реджины, не было идеальных родителей с мечтой о совершенной дочери, не было миссии спасать всех. — Вы с мисс Миллс были близки когда-то, ма? — спрашивает Генри, когда она в который раз не может отвести взгляда с фигуры мадам мэра, заново запоминая её черты. Она вскидывает голову, едва не опрокинув чашку с какао, и с подозрением смотрит на сына, стараясь не думать, что сердце Реджины разбито его неспособностью вспомнить. Часть её, темная и жестокая, нашептывает, что это расплата. — С чего ты взял, пацан? Он смотрит на неё совсем как вторая мать, и всё сжимается внутри в тугой узел от сходства. — Она спрашивала про тебя. И ты никогда не смотрела на Уолша так. — Как «так»? — Я не хочу знать о ваших взрослых делах, ма. Просто ты постоянно на неё пялишься, и это странно. — Мы были знакомы раньше, но не были близки. Странно видеть её спустя столько лет, только и всего. Только и всего.

***

«Думаешь, он лучше меня?», — оседает на губах, когда Эмма видит, как Робин целует Реджину. Его руки кажутся слишком большими на её миниатюрной фигуре, а ладони Эммы сжимаются в кулаки. Всё должно быть не так. Реджина кажется счастливой, но поверить в это значит попрощаться с мечтой. С каждым шагом навстречу, они становятся дальше и дальше, разделяя друг друга предрассудками и мужчинами, недоверием и подозрениями. — Ты и лесник? — не может скрыть яда в голосе и опирается плечом о косяк двери, глядя, как Реджина надевает пальто поверх красного платья. Она выглядит до скрипа в зубах хорошо, может, лучше, чем год назад у границы Сторибрука. А может, дело в долгой разлуке. — А ты против, дорогая? — Не хочу, чтобы всякие мудаки крутились возле нашего сына. В карих глазах загорается недобрый огонёк, и, проходя мимо, Миллс бросает: — Не так давно ты почти выскочила замуж за одного из них. Эмма ловит её за локоть, прежде чем Реджина успевает выйти, заталкивает ревность поглубже и вздыхает, проводя свободной рукой по волосам. «Не твоя, не твоя, не твоя», — приходится повторять, как мантру, когда в голову лезут воспоминания о единственном поцелуе, когда ненависть горела огнём вокруг, уничтожая всё на своём пути. — Погоди. Прости, голова кругом от всего. Будь осторожней с ним. Миллс смягчается, гаснет так же быстро, как загорелась. Её ладонь накрывает руку Эммы, посылая легкую дрожь. Они не касаются друг друга. Это негласное правило. — Я осторожна. Свон кивает. Она часто думает, каково быть любимой женщиной, что пересекла несколько миров ради мёртвого жениха? Той, что любит так же яростно, как ненавидит? Почему, чёрт возьми, ей плевать на предназначенную судьбу? Отчего она меняет её на незнакомца? У неё нет ответов. С Реджиной всегда сложно. С ней постоянная борьба.