сейчас
24 июня 2017 г., 16:46
Зиму сменяет весна, весну – лето, а лето опадает золотыми листьями в затяжную осень. Мальчик, который показался на пороге со словами «Я твой сын», начинает запирать комнату и не просит сказок на ночь, а его мать, та, что настоящая, а не «крутая ма» вроде Свон, становится Эмме другом. Это больно, видеть счастливую улыбку, быть её причиной, но ограничиваться тусклым «подруга».
Какие, к чёрту, они друзья?
У друзей нет имён друг друга на теле, нет нескольких лет тоски по несбывшемуся, нет долгих, пытливых взглядов, пока никто не видит. Эмма выбрасывает из памяти воспоминания о Тёмном, о разговорах в Камелоте, о надрывном «скажи, что не так?». Она вычеркивает все фразы, случайные и нет, улыбается жениху и строит из себя примерную принцессу (плевать на багаж за спиной). Она отчаянно хочет унять волну надежды, когда погибает Робин, это мерзкое и ядовитое чувство изнутри. Реджина не заслужила ещё одной смерти в своей жизни, тем более, не такой ценой. Эмма знает, что она винит себя, и хочется прокричать, что её вины здесь нет. Не она потащила всех в ад за мужчиной, что должен был стать заменой. Не она плевала на всё кроме своего спокойствия. Не она была эгоисткой.
Свон молчит и выбирает свадебное платье.
— Эмма, я так рада, — сдерживая слёзы, произносит Снежка, когда они стоят напротив зеркала в пол. Кружево цепляется за кожу, и на сквозняке кожа покрывается мурашками. — Ты будешь самой красивой невестой.
— Перестань, мам. Это заслуга платья.
Поймав счастливый взгляд матери, Эмма думает, что оно того стоит. Этот фарс не зря.
Она мастерски умеет обманывать всех (кроме себя).
***
Она подписывает себе пытки сама. Приходит к особняку каждую среду и пятницу с бутылкой вина, нажимает на кнопку звонка. Ждёт. — Я давно могла бы дать тебе ключи. Не понимаю, почему ты отказываешься, — говорит Реджина не в первый раз и качает головой, так что ставшие длинными волосы ударяются о шею. Эмма привычно хмыкает, разглаживает одно из платьев матери и старается не замечать нахмуренных темных бровей. Она и сама в курсе, что выглядит дерьмово. Миллс, разумеется, не признает этого вслух, и, цокая каблуками по полу, уходит в кухню. Это рутина. Это семья. — Снежка передала, что завтра на ужин от тебя ждут десерт. — Хорошо, дорогая. Я как раз сегодня собрала последний урожай яблок. — Ты же в курсе, что никто давно не боится твоей выпечки, правда? Реджина только закатывает глаза, разворачивается спиной и тянется к полке, чтобы достать коробку с приправами. Взгляд Эммы скользит по точеной фигуре, задерживаясь на краях чулок, выглядывающих из-под юбки-карандаш. Она смачивает губы, впивается ногтями в нежную кожу запястий, чтобы удержать себя от опрометчивых движений. Общение с Миллс — сладкая пытка, а ведь королева даже не знает, что выносит приговор. — Пацан не придёт на ужин? Реджина кидает на неё мимолетный взгляд через плечо, а после возвращается к своему занятию. Свон старается сфокусироваться на запахе из духовки, а не на своих больных желаниях прижать Реджину к столу, наплевав на ужин. — Нет, они с Николасом готовят проект по истории у Тиллманов дома. Надеюсь, это ничего? Я не отвлекаю тебя от планов? — Нет. Нет, пятница — это наш день. Ничего этого не меняет. Реджина рассеяно кивает. Она слишком осторожна вокруг Эммы в последнее время, взвешивает каждое слово, словно та из хрусталя. Совсем далеко от того, какой резкой и заносчивой была мадам мэр в первый год знакомства. Свон не уверена, что изменения ей нравятся. Та Реджина была хотя бы честной, эта же — чересчур печется о чужом мнении, постоянно доказывает свою значимость. Её геройство граничит с манией, и после знакомства с Корой и встречей с Злой королевой, Эмма не желает видеть, как она повторяет её судьбу. Они пьют вино и говорят не так откровенно, как бывало, но всё-таки искренне. Кажется, у Миллс на языке крутится сотня невысказанных вопросов, у Эммы их в десятки раз больше, но они обе цепляются за безопасные темы. — Слышала, Зелена сегодня приходила к тебе в офис? Что-то случилось? На губах Реджины появляется крохотная улыбка. Есть в её голосе нечто печальное, когда она отвечает, глядя на бокал перед собой: — У Робин сегодня появилось имя. Зелена вне себя от волнения. Когда Генри был маленьким, у меня была почти такая же реакция. — Ох, это… здорово. — Да, здорово. Тишина давит на плечи, прижимает к мягкой поверхности дивана. Сторибрук — декорация к фильму ужасов, всякое дерьмо вроде вурдалаков обычно происходит в небольших городках, о которых никто не слышал. Рядом с Реджиной не страшно, рядом с ней страшно за неё. Эмма выуживает из кармана платья телефон, прокручивает плейлист, чтобы занять себя чем-то, а после встает на ноги и протягивает руку: — Не соизволите, ваше Величество, станцевать со мной? Миллс смотрит настороженно-насмешливо, нарочито медленно опускает свой бокал на журнальный столик и принимает приглашение. Она слишком любит вызов, чтобы отказать, и Свон умело на этом играет. Впервые за долгое время она ощущает, что происходящее правильно. Эмма делает рваный вдох, когда одна рука Реджины опускается ей на талию, а другая ложится на плечо. От неё пахнет терпким вкусом сидра и пряными травами, вовсе не яблоками, как может показаться. Эмма прикрывает глаза, потому что Миллс, как прекрасная статуя греческого скульптора – вся гибкие линии, острые черты, мягкие губы. Может быть, ей стоит рассердиться на Реджину за то, что она мучает её с таким азартом, так ненавязчиво отторгает их связь. Вместо этого она тянется ладонью к её лицу, проходится кончиками пальцев по контуру, чтобы потом поймать взгляд медово-карих глаз и почти невесомо прикоснуться губами к тонкому шраму. Реджина подается вперед, вовлекает в поцелуй, медленный, но такой же отчаянный, как прошлый. — Эмма, это неправильно, — рука мягко ложится туда, где вьётся у Эммы имя. Оно горит под прикосновением, будто бы буквы заново выжигаются на коже. — Это единственное, что правильно. Миллс выпутывается из объятий, возводит стены вокруг себя, поднимает со стола бокал и, осушив его до дна, оставляет, как свидетельство своего поражения.***
Дома Эмма зло хлопает дверью, чтобы тут же встретиться со взглядом матери. Выражение её лица сразу становится обеспокоенным, и Эмма садится, ощущая привычную обиду и разочарование. — К чёрту её. — Вы с Реджиной снова поссорились? Свон игнорирует вопрос матери и снимает обручальное кольцо с пальца, с ненавистью глядя на украшение. — Эмма? — Я не выйду за него. Это нечестно. — Что бы не произошло у вас с Реджиной, это не повод втягивать в это Киллиана, — укоряет Снежка, и Эмма впервые не чувствует потребности угодить ей. Она смотрит на мать прямо, ожидая, когда та поймёт, что Крюк никогда не был её «долго и счастливо». — Реджина — моя родственная душа, мам. Всегда была, вот только ей всё равно. Реальность вновь наседает тяжелым бременем, и Свон опускает плечи, когда глаза матери широко распахиваются. — Господи боже, Эмма. Я не знала. — Я не могу выйти за него. Ни когда, она тут, — Эмма опускает взгляд вниз. — Понимаешь? Разве может быть такое, чтобы эта связь была односторонней, мам? Разве может? Снежка оказывается рядом, наконец-то, когда она так нужна, и Свон утыкается ей в плечо, слушая материнское: — Милая, тише. Ш-ш-ш.***
Пятница перетекает в выходные, в которые Эмма игнорирует всё произошедшее и избегает встречаться взглядами с матерью и Реджиной. Само собой, Генри и Дэвид замечают её более странное, чем обычно, поведение, но благоразумно молчат. В отличие от Киллиана, потому что тот требует объяснений, когда Свон в который раз уворачивается от поцелуя. Она чувствует, как от него волнами исходит раздражение, но Эмма так устала заботиться о чувствах других, что не выдерживает. Так спокойный вечер воскресенья выливается в ссору, которую Свон заканчивает бутылкой виски и прогулкой до особняка Реджины. Ей нужны ответы, ибо это честно. Она в праве просить о честности. Реджина открывает дверь с испугом, который тут же трансформируется в раздражение, когда она замечает состояние Эммы. Из-за босых ног и отсутствия макияжа королева выглядит слишком по-человечески, почти уязвимо, хотя одного взгляда на поджатые губы и горящие глаза хватает, чтобы понять, что внешность обманчива. — Что за чертовщина, Эмма? — Судьба – дерьмо собачье, Реджина. Я… я настолько жалкая, что ты даже не хочешь подумать о нас? Ты хотя бы раз представляла, каково дать нам шанс? Миллс скрещивает руки на груди, хмурит брови и смотрит так, будто совсем не понимает, о чём речь. Эмма ищет в её глазах хоть каплю понимания, но там только беспокойство и недоумение. — Эмма, о чём ты? — Я об имени. Ты соврала тогда. Оно у тебя есть. Скажи, разве мысль о нас вместе так противна? Мы, блять, делим сына. Реджина продолжает стоять на месте, в то время как Свон делает шаг навстречу, желая получить ответы здесь и сейчас, вынудить эту упёртую женщину говорить. — Я не понимаю, о чем ты. Ты пьяна, Эмма. Я могу подвезти тебя до лофта или ты можешь остаться в гостевой. — Да, потому что это предел мечтаний! — ударяет кулаком по стене, чтобы сделать хоть что-то. Реджина вздрагивает едва заметно, и тревога на её лице становится всё отчетливее. — Я даже не понимаю, в чем причина этой истерики! — В имени! В блядском имени, Реджина! Том, которое тебе так противно. — У меня нет имени. — Чушь, я знаю, что это не так. Она не хочет замечать реакции Реджины, слишком взвинчена, поэтому следующие слова доходят не сразу, будто через толщу льда пробиваются наружу: — Нет, мисс Свон, ты совершенно точно не понимаешь. Моя мать позаботилась о том, чтобы наивные мысли не отвлекали меня от пути к трону, — Миллс машинально кладет руки на живот в успокаивающем жесте, как сотню раз до этого. — Что… что она сделала? – осознание накатывает волной тошноты, и Эмма не хочет слышать о методах воспитания Коры и о своём собственном поведении все эти годы. — Она выжгла любое напоминание об имени. Буквально. — Боже. — А теперь, Эмма, пожалуйста, зайди внутрь. У тебя кровь, — Миллс осторожно берет её ладонь в свою, и вместо того чтобы сразу пройти в сторону ванной комнаты, Эмма останавливается и упирается головой в плечо Реджины, вдруг растеряв весь свой запал: — Прости, прости. Мне так жаль. Забудь, что я сегодня несла. Это… неважно. — Всё в порядке, дорогая. На самом деле, всё не в порядке, но сейчас эти слова, сказанные голосом Реджины, дарят покой. Эмма позволяет себе забыть на время о том, как всё неправильно было все эти годы, что один честный разговор помог бы избежать этой поганой ситуации. Она позволяет обработать антисептиком ранки на сбитых костяшках и отвести себя в гостевую комнату. Реджина смотрит на неё задумчиво, но кроме этого никакой другой эмоции Свон уловить не может. Возможно, виски наконец, взымел эффект или нервное напряжение последних дней берет своё, она не знает. В любом случае, сейчас хочется только спать, вдыхая запах чистого постельного белья и дома Миллсов. — Эмма, могу я задать вопрос? — нарушает тишину Реджина, и её руки неловко ложатся на колени, словно она не знает, что с ними делать. — Нет, пожалуйста, не сейчас. Я не готова ответить на него пока что. Потом. Обещаю. Реджина кивает, ещё пару секунд смотрит на Свон, а после выключает ночник, погружая комнату во тьму. — Спи, Эмма.
