Что-то новое, что-то старое, что-то взятое взаймы

Он до сих пор помнил. Двадцать с лишним лет прошло. Любые воспоминания истерлись, покрылись патиной времени, исказились смертельной агонией. Чувства, если они и были, сгорели в огне Визжащей хижины, долги — свои и чужие — были оплачены и прощены. А тот миг, когда Темный Лорд коснулся палочкой его предплечья и под кожей словно взорвалась реторта с коктейлем из бодрящего и возбуждающего зелья — ни забыть, ни вычеркнуть из жизни. Он и не хотел. Бурлящей радости тогда с лихвой хватило бы на трех Патронусов. На бледной коже медленно проступали четкие контуры, обретая глубину и объем, и это были самые необычные чары, которые он когда-либо видел. А уж он-то считал себя искусным по части магии. Рисунок на коже был важен. Тогда, в семнадцать, он значил для него всё: семью, которой он толком не имел; карьеру, доступ к тайным знаниям и безбедную жизнь. Семья оказалась горсткой жестоких, тщеславных, напыщенных глупцов. Карьера пошла прахом в тот осенний день, когда он обрек себя на служение Дамблдору. Мечты о собственной лаборатории, где в уютной тишине будут кипеть котлы и создаваться новые заклинания, осталась там же. Великий Лорд превратился в одержимого, а череп с выползающей изо рта змеей не изменился. Метка превратилась в клеймо. В рабский знак, а не в символ единства взглядов, душ, целей и намерений. Там, где он вырос, были в ходу пошлые рисунки на плечах работяг и бывших преступников — тускло-синие, словно вытертые, девицы, русалки, карты да ножи; и странные знаки — эмблемы полков с буквами и цифрами — следы минувшей войны. Татуировки были знаком отребья или воинов. Он был и тем, и другим. Только однажды, проходя мимо паба, он увидел под распахнутой рубахой пьяного незнакомца диковинную птицу с зелеными и розовыми перьями. Мисс Гиббс — гулящая соседка — хихикала и гладила длинный яркий хвост. Хотел ли он избавиться от метки? Никогда. Потускневшие череп и змеиная голова за эти годы срослись с ним, словно родимое пятно, длинный нос или привычка складывать нож и вилку косым крестом. Да, метка не отличалась изысканностью, но, по правде говоря, и сам Северус Снейп не блистал ни выдающейся красотой, ни спортивным мускулистым телом. Он ничего не хотел исправлять. Нет. И странным образом чувствовал некую связь между собой и каждым носителем рисунка на коже. Маглы украшали себя просто так. Не потому, что знак служил магическим подспорьем, не для усиления заклинания или особой защиты, как это делали маги. Магловские татуировки можно было прочесть, как чужой дневник, и он читал. «Я моряк» — кричал якорь на ладони; «я опасен» — четыре буквы АСАВ(1) он помнил с детства, мать велела не приближаться к Салливану с соседней улицы. «Люси навсегда» — наивный идеалист, «просто дурак» — разлагающийся труп на руке сопливого студента, «я еще молода» — свежая яркая бабочка на лодыжке у степенной домохозяйки. Ничего не значащие узоры и вязи на крепких плечах и бедрах парней из журналов, крылья на трепещущих лопатках хрупких юношей, глупые надписи на запястьях и предплечьях. Иногда он морщился: труд выучить латынь брал на себя не каждый. Одно время он даже собирал коллекцию самых вопиющих ошибок — набралась толстая папка журнальных страниц и газетных вырезок. Она отправилась в камин под легкий вздох сожаления в тот день, когда Поттер валялся в больничном крыле после Турнира Трех Волшебников. Слабостей он позволить себе не мог: ни насмешек над кривой латынью, ни минутного возбуждения при взгляде на плавную линию чужого бедра, ни мечты о татуированной до самого плеча собственной руке и потрясающем чувстве, посетившем его много лет назад. Тогда не мог. Но сейчас у него появилась прорва свободного времени. Не то чтобы он этого не планировал. Просто не позволял себе надеяться, что все получится.

***

«В кайф». Выражение, за которое он без сомнения снял бы баллы с любого факультета. С гарантией это был бы Гриффиндор или Хаффлпафф. Слизеринцы никогда не умели жить «в кайф», всегда беспокоясь о выгоде, репутации, родовой чести, связях, общественном мнении и еще тысяче пустых и громких слов. На Рейвенкло просто не умели так выражаться. Но сейчас ему было в кайф. Жить. Прежде всего жить. По утрам видеть солнце, по вечерам — тонкий серп месяца или ровный округлый бок луны. Варить кофе. Громко и вслух ругаться над неудачным исходом эксперимента. Читать что-то кроме старинных пыльных книг и писать не только донесения и учебные планы. В кайф было прикидывать: собаку, нунду, черепаху или рыбок завести. Выходить в магловский Лондон, куда не было ни сил, ни времени вырваться последние два десятка лет. Бродить в пестрой разношерстной толпе, где никому до тебя нет дела , кормить уток в парке Сент-Джеймс. Вести ни к чему не обязывающие разговоры в автобусе или пабе. Платить за быстрый минет в закоулке у ночного клуба. Гладить ладонями белую, смуглую, розовую кожу бедер, с разводами немагических узоров. И в кайф было трепетно, словно очередное зелье, по капризному ингредиенту составлять эскиз для собственной татуировки. Как-то в глухом закутке под выжигающей глаза неоновой вывеской тощий манерный блондин с накрашенными ресницами тронул его предплечье и уважительно протянул: — Честерские змееды? Их знак. Круто отжигали в юности, сэр? Респект! В Честере до сих пор их помнят. «Ни один из моих бывших хозяев не отличался богатой фантазией», — тогда усмехнулся он про себя. На кропотливый сбор материала, разработку вязи и идеальный подбор элементов ушло несколько кайфовых лет. Время от времени Северус Снейп наведывался в тату-салоны, воображая, как жужжащий, похожий на мутировавшего шмеля, инструмент коснется кожи и она загорится сотней сладких искр. Половина заведений слишком смахивала на помесь гаража с притоном контрабандистов, а вторая напоминала нечто среднее между моргом и хирургическим отделением больницы. В первых обитали странные типы — мрачные косматые байкеры; отрешенные от мира чудаки с косичками вместо бород и дурно пахнущими трубками; девицы, похожие на дешевых шлюх. Во вторых царили фальшиво-улыбчивые администраторы, запах дезинфекции и мастера в стерильно-белых халатах. Возможно, он предпочел бы вторых. По крайней мере, у большинства из них имелся диплом хоть о каком-то образовании.

***

Это было совершенно невозможно. Неверная формулировка. Вероятность произошедшего была равна большому нулю, и много таких же после запятой. Он не поленился и высчитал: семнадцать. Он неделю проходил мимо узкого высокого окна и не замечал, что на вывеске трепещет кончиками крылышек золотой снитч. В центре шарика нахально ухмылялась нарисованная рожица. Дверной колокольчик звякнул. «Невероятно» не поддается исчислению. «Невероятно» выглядит как бесконечность с тонкой золотой перемычкой оправы посередине. Бесконечность окрашена в ярко-зеленый цвет. Знаков после запятой не существует. Запятых не существует. Они не должны были встретиться. Точка. — Интересуетесь искусством татуировки, сэр? Мальчишка его не узнал. — У вас в витрине… — Да, сэр? Тот встрепенулся, завертел в пальцах карандаш, но не отвел взгляд и не стянул с лица вежливой улыбки. — У вас там сказано: скидки при больших объемах. — Верно, сэр. Для этого и существует реклама. О чем идет речь? Снейп взмахнул рукой, разрезав воздух у запястья и почти у шеи. Жест вышел слегка неприличным. Впрочем, стоило ли стесняться Поттера? Это может быть даже забавно. Как долго тот сможет притворяться, что не знает его? Если зеркало с утра не врало, то Северус Снейп почти не изменился. Ну разве что исчезла нездоровая бледность и вечные синяки под глазами. — Называется рукав, сэр, — нахал повторил его жест и обвел окружность у своего предплечья. — Целиком или есть особые пожелания? — Я знаю, как это называется, молодой человек. Иначе зачем бы я пришел? Полный рукав. Я достаточно ясно сформулировал? Тот кивнул: — Левая, сэр? — С чего вы взяли? Правая, естественно. Вот тут Поттер удивился. Да так, что чуть не прокусил нижнюю, непозволительно четко очерченную, губу. — Я сделаю, сэр. Сто фунтов. — У вас благотворительная акция ко дню памяти павших? Как раз ноябрь на дворе. Я в курсе цен на подобную работу. Или вы настолько неумелы, что готовы хвататься за любой заказ в поисках денег? Смею вас заверить, мое тело дорого мне как память. — Нет… я хороший мастер, сэр. Можете посмотреть. Там на столике альбом. Он не соврал. Листая местами затертые страницы, среди лотосов, потягивающихся пантер и пафосных латинских фраз (к чести мастера — без единой ошибки), Снейп встречал действительно искусные работы: ощерившиеся хищники, смешные щенки, фантастические цветы и рыбы, абстрактные рисунки, портреты, среди которых он узнал нескольких актрис и музыкантов. И поражающее воображение полотно, размером во всю мощную треугольную спину какого-то парня. Венгерская хвосторога — от мелких чешуек у ноздрей до последнего слегка искривленного шипа на кончике хвоста — дышала огнем и, казалось, вот-вот взмахнет гигантскими кожаными крыльями. — С натуры рисовали? — усмехнулся он. — Вы убедились, сэр? — Поттер не понял намека. — Я неожиданно удивлен. Пожалуй, стоит рискнуть. — Вы же понимаете, что в этом случае нам придется встречаться не один раз? О нет, я не сомневаюсь, что вы сможете вытерпеть хоть десять суток подряд под машинкой. Только, сэр… получится гораздо лучше, если у меня будет возможность отдыхать. Глаза, руки, особенно спина… это мой рабочий инструмент. — Что вы, я вовсе не намерен отнимать ваше время дольше, чем положено, и в ущерб другим клиентам. — Спасибо, сэр. Хотите, сделаю для вас эскиз? Бесплатно. — Этого я вам не позволю. Он казался разочарованным, и это до странности приятно грело Снейпа. — Эскиз я принесу в следующий раз. Кстати, ваше имя… — Гарри. Вновь не соврал. — А ваше? Лгать не имело смысла: — Северус. — Красивое. Редкое имя, но вам не подходит. Северус означает «суровый», а вы таким не кажетесь. — Вы прекрасно освоили латынь. — Пришлось, — развел руками честный нахал по имени Гарри. — Вы даже не представляете, какой бред иногда приносят под видом латинских фраз. Он рассмеялся почти искренне: — Отчего же, у меня богатый опыт по части плохой латыни. Судя по альбому, вы поднаторели и в кельтских рунах. Что еще? Японская кана, фарси, китайские иероглифы? — Нет, сэр, только руны. Восточное я не бью. Пока что. Вот закончу пару курсов, и тогда… Нужно знать, чем отмечаешь на всю жизнь чужое тело. Он чуть было не похвалил Поттера, но вовремя опомнился и схватился за дверную ручку: — Когда? — Завтра к часу дня, сэр, если вам удобно. Простите, раньше не могу. Глаза не открываются. Оказалось, что я сова, сэр. — Совы — полезные птицы и символ мудрости, — кивнул он. — А еще очень модная тема, — рассмеялся Гарри. — Я нарисовал их сотни две, в альбоме нет и пятой части. — И весьма реалистично, — это ведь могло сойти за похвалу? — Я буду в назначенное время. — Стойте! Я… я должен спросить… Он подобрался и расправил плечи. Вот сейчас! Сейчас лжец признается, что узнал его. — Аллергия, кожные болезни? Диабет? Проблемы с коагуляцией крови? — Никаких проблем. — Тогда до завтра, Северус. Чертов снитч в витрине продолжал ухмыляться так же, как Поттер за дверью. Как это могло произойти? Ему пришлось прошагать шесть кварталов, прежде чем спазм отпустил сжатое горло. Казалось, что он не дышал все время разговора. Абсурд. Человек не способен обходиться без воздуха так долго. Он не знал, что случилось с Поттером после войны — все было неважно кроме того, что мальчишка одолел Темного Лорда. Не знал, знать не хотел и многое отдал бы за то, чтобы не ведать по сей день. Но день — обычный вторник — решил все за него. Стоило быть честным с самим собой и признать, что мальчишка, доселе не обладавший никакими талантами, кроме везения и умения держаться на метле, за пять лет стал мастером в совершенно неожиданной области. Не считая того, что обзавелся отвратительно плавным переходом талии в плоские бедра, сильными жилистыми запястьями и привычкой пощипывать мочку уха во время разговора. Он вздохнул и сдался: Поттер, или как там его сейчас, либо подвергся Обливиэйту, либо сознательно дурачит его, притворяясь, что напрочь не помнит того, кого так ненавидел. А разве Северус Снейп позволит Поттеру оставить себя в дураках? _____________________ * ACAB — All cops are bastards — Все копы ублюдки. Изначально тюремная татуировка, широко распространенная в Британии. Позже стала популярна у скинхэдов, футбольных фанатов и представителей других субкультур.