Это у нас в крови

Эмма Гермиона Холмс знала три вещи наверняка. Во-первых, стекло не должно трескаться от злости. Во-вторых, если оно всё-таки треснуло — это её вина. И, в-третьих, бабушка узнает. Всегда узнаёт. Она стояла в библиотеке, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и смотрела на тонкую паутину, расползшуюся по нижнему углу окна. Трещина была аккуратной, почти изящной — как доказательство в задаче по геометрии, где ответ очевиден, но путь к нему неумолим. — Чёрт, — прошептала Гермиона и тут же поморщилась. Бабушка терпеть не могла грубостей. Даже шёпотом. Она не кричала. Не топала ногами. Даже не плакала. Просто подумала, слишком сильно, слишком ярко, слишком… неправильно. И этого оказалось достаточно. Гермиона торопливо натянула рукава свитера, словно это могло скрыть содеянное, и бросилась к двери, надеясь — глупо, отчаянно — что если она выйдет из комнаты достаточно быстро, трещина исчезнет сама собой. Она не исчезла. — Гермиона. Голос бабушки был спокоен. Это пугало куда сильнее крика. Гермиона остановилась, медленно обернулась и тут же выпрямилась, как солдат перед офицером. Бабушка стояла в дверном проёме — прямая, безупречно собранная, с выражением лица, которое десятилетиями заставляло студентов переписывать диссертации. — Что произошло? — спросила она. — Ничего, — ответила Гермиона слишком быстро. Бабушка посмотрела на окно. Потом — снова на Гермиону. — В таком случае, — сказала она сухо, — ты немедленно объяснишь, почему в моей библиотеке повреждено стекло. — Я… — Гермиона сглотнула. — Я уронила книгу. — С достаточной силой, чтобы повредить оконную раму? — Она была тяжёлая. — Какая книга? Гермиона замялась. Бабушка прищурилась. — Ты снова читала не по программе, — произнесла она, и это был не вопрос. — Я всё сделала, — упрямо сказала Гермиона. — Я закончила с латынью. И алгебру. И— — И потому решила, что можешь раскидываться книгами? — перебила бабушка. — Гермиона, ты уже не ребёнок, которому позволено— — Мне одиннадцать, — резко сказала Гермиона. Тишина повисла между ними — плотная, опасная. — Следи за тоном, — холодно произнесла бабушка. — Ты должна понимать, что— — Я понимаю, — выкрикнула Гермиона, и в этот момент лампа на столе дрогнула, вспыхнула и погасла. — Я понимаю, что что бы я ни делала — всё недостаточно хорошо для вас! — Ваша проблема, Гермиона, не в отсутствии способностей. Ваша проблема — в характере. — У папы тоже характер, — выпалила Гермиона, прежде чем успела подумать. Она осеклась, испуганно глядя на лампу. Бабушка побледнела. — Мы не будем обсуждать Шерлока, — сказала бабушка. — Тем более в таком тоне. Что-то хлопнуло. Книги на столе сдвинулись разом, будто их толкнули невидимой рукой. Лампа качнулась. Чернильница опрокинулась, заливая стол чёрными кляксами. Гермиона замерла. Бабушка побледнела. — Вон, — сказала она тихо. — Немедленно. Гермиона не стала спорить. Она схватила куртку, выскочила в коридор и, не оборачиваясь, выбежала из дома. *** Она не планировала уходить далеко. Она должна была лишь пройтись до ручья неподалеку и успеть вернуться домой к чаю. По крайней мере, так она говорила себе сначала. Гермиона умела выглядеть меньше и безобиднее, чем была на самом деле. Она умела быть вежливой, когда нужно, умела смотреть взрослыми глазами, умела говорить так, чтобы ей верили. К обеду она уже ехала в автобусе до соседнего города, уверяя кондуктора, что бабушка ждёт её у вокзала и очень рассердится, если она опоздает. . Женщина на остановке поверила, что её ждут в магазине напротив. Мужчина в кафе купил ей чай, потому что «у тебя лицо умной девочки». К вечеру её поймали. Полицейский участок пах кофе и старой бумагой. Гермиона сидела на стуле, болтая ногами, и с выражением крайней скуки рассматривала трещину в потолке, пока офицер говорил что-то по телефону. Удивительно что она вообще добралась так далеко. Гермиона думала о том, что было бы, если бы она и вправду решила сбежать. Поймали бы её до Лондона? Домой её привёз дедушка. Бабушка не сказала ни слова. Она дрожала — от злости или от страха, Гермиона не могла понять. — Просто иди в свою комнату, — сказал дедушка мягко, но твёрдо. — Мы поговорим завтра. Дверь за Гермионой закрылась. Щёлкнул замок. Она села на кровать, уставившись в стену, и сжала зубы, чтобы не расплакаться. Именно тогда она услышала машину. Чёрную. Дорогую. Узнаваемую. Это был Майкрофт. Гермиона подползла к двери, достала из-под матраса тонкую металлическую пластинку. Шерлок говорил, что это «пустяковый навык», но она смотрела внимательно. Замок поддался не сразу. Когда дверь наконец открылась, она выскользнула в коридор и осторожно подошла к лестнице. — …единственный разумный вариант, — говорил Майкрофт. — Убрать фактор внешнего раздражения. — Она ребёнок, — возразил дедушка. — Именно, — сухо ответил Майкрофт. — И проблема в том, что она не ведёт себя как ребёнок. — Ты же сам прекрасно это понимаешь, мы больше не справляемся, — сказала бабушка. — Мы почти не понимаем её. И скоро совсем перестанем. — Вы никогда не понимали и меня с Шерлоком. — заметил Майкрофт. — Но это не мешало вам справляться с нами. По крайней мере, нас не приходилось отлавливать на междугородних автобусах раз в пару месяцев. — Майкрофт, ты прекрасно знаешь, что Гермиона другой случай. Мы пытались сделать так, чтобы она была как можно меньше похожа на… — начала бабушка и замолчала. — Она не будет похожа на неё, никогда не была, — резко ответил Майкрофт. — Возможно, вся проблема в том, что вы не можете отделить реальность от… болезненных воспоминаний. — Это не то, что можно просто забыть, Майк, — продолжила бабушка тише, — с каждым днем она становится всё более похожей. И мы делаем только хуже. — Что вы предлагаете? — прямо спросил Майкрофт. Пауза. — Чтобы ты забрал её, — сказала бабушка. — Ты единственный, кого она уважает. И единственный, кто может помочь ей, кто будет достаточно… осведомлен, чтобы дать ей совет. — Она меня не уважает, — резко ответил Майкрофт. — Она меня боится. — Это одно и то же, — устало сказала бабушка. — Нет, — отрезал он. — И, кроме того, у неё есть отец. Почему бы не напомнить Шерлоку про его главную ответственность? — Шерлок не справится, — сказала бабушка. — Он слишком мягок. И слишком молод. Майкрофт шумно выдохнул. — Мы закончим этот разговор позже, — сказал он холодно. Гермиона отступила назад, сердце колотилось. Она не знала, на кого она похожа. Но она собиралась выяснить. Любой ценой. *** После той ночи в доме изменилось всё — и одновременно ничего. Сам дом не изменился — всё стояло на своих местах, часы по-прежнему били каждые полчаса, половицы скрипели ровно там, где должны были скрипеть, — но Гермиона чувствовала: теперь каждый вздох проходил под чьим-то тщательным контролем. Дом будто следил за ней, проверяя, не сломает ли она что-нибудь ещё. Она старалась быть тише. Это было непросто. Тишина требовала усилий — почти физических. Нужно было думать медленнее, говорить короче, двигаться осторожнее, словно она несла что-то хрупкое внутри себя и боялась уронить. Бабушка стала тише. Это было хуже, чем крик. Она больше не читала нотаций, не исправляла Гермиону на каждом шагу, не требовала идеального почерка и безупречных доказательств. Она перестала проверять её тетради. Раньше это происходило каждый вечер — с неизменным вздохом и короткими замечаниями на полях. Теперь тетради оставались нетронутыми, лежали аккуратной стопкой на краю стола, как будто ожидали суда, который всё никак не начинался. Гермиона ловила себя на том, что ей хочется, чтобы бабушка снова начала исправлять её задания. Красные пометки были привычны. Они означали порядок. Понимание. Вместо этого бабушка просто смотрела на неё с выражением человека, который слишком долго решал сложную задачу и вдруг понял, что условия были заданы неверно. Иногда Гермиона ловила этот взгляд за завтраком. Иногда — когда проходила мимо кабинета. Иногда — в отражении стеклянной дверцы книжного шкафа. Дедушка, напротив, стал неожиданно ласков. Слишком. Он спрашивал, поела ли она, интересовался книгами, которые она читает, и однажды даже принёс ей горячий шоколад без повода. Гермиона приняла кружку с подозрением — и оказалась права: дедушка почти сразу ушёл, оставив её наедине с этим странным жестом заботы, как с чем-то, что он не умел держать в руках. А Майкрофт… Майкрофт остался. Он занял гостевую спальню — ту самую, где никогда никто не жил дольше пары дней. Его присутствие ощущалось даже тогда, когда он молчал: в тиканье часов, в ровных шагах по коридору, в том, как двери закрывались чуть плотнее обычного. Он не читал ей нотаций. Не повышал голос. Не говорил ничего лишнего. Он не смотрел на неё напрямую - и от этого становилось хуже. Когда на тебя смотрят — ты можешь защищаться. Когда не смотрят — остаётся только гадать, когда именно тебя уже разобрали по частям. Она думала. Много. Слишком много. «Похожа». Слово цеплялось за мысли, как заноза. Бабушка не назвала имени — и именно поэтому Гермиона была уверена, что имя было ключом к разгадке. Более того, оно было где-то здесь. В этом доме, полном вещей, которые нельзя трогать, и историй, которые никто не рассказывает. Чердак был логичным началом. Туда редко поднимались. Бабушка считала его «архивом», а архивы, как знала Гермиона, создают не для того, чтобы к ним обращались ежедневно, а для того, чтобы не выбрасывать. Она поднялась туда днём, когда дом был особенно тих. Пахло пылью, старым деревом и временем. Гермиона осторожно шла между ящиков, не трогая ничего лишнего — не из страха быть пойманной, а из уважения. Вещи вокруг казались ей свидетелями, а свидетелей не стоит злить. Альбом без подписи она нашла случайно. Сначала она листала его без особого интереса — привычные лица, знакомые позы, истории, которые она слышала не раз. Молодой дедушка, уверенно улыбающийся в камеру. Бабушка — удивительно живая, с выражением, в котором не было ни строгости, ни усталости. Шерлок и Майкрофт — мальчики, слабо напоминающие себя во взрослом возрасте.. А потом — незнакомая девочка. Гермиона замерла. Она не могла бы сразу объяснить, что именно её зацепило. Не сходство черт — не совсем. Скорее, сходство выражения. Та же напряжённая собранность. Та же готовность к защите. Тот же взгляд человека, который уже понял, что мир не всегда будет к нему добр. На следующем снимке девочка стояла рядом с маленьким Шерлоком. Они не касались друг друга. И всё же между ними было нечто… общее. Похожий наклон головы. Похожий взгляд. Мысль возникла сама собой, без усилия. Мама. Это многое объясняло. Почему в доме не было её фотографий. Почему бабушка всегда замолкала, когда Гермиона упоминала её. Гермиона закрыла альбом аккуратно, почти бережно. И решила найти её. План, если честно, был не особенно хорош. Он состоял из трёх пунктов: 1. выяснить имя; 2. найти адрес места, где были сделаны эти фото; 3. тайком добраться туда до того, как её поймают. Гермиона была уверена, что третий пункт она выполнит без проблем. *** Она случайно наткнулась на него в гостиной поздно вечером. Майкрофт сидел с книгой, которую явно не читал. — Вы не спите, — сказала Гермиона, скорее констатируя факт. — Ты тоже, — ответил он, не поднимая глаз. Она подошла ближе, остановилась. Не слишком близко. Он это отметил — она была уверена. — Вы обычно не задерживаетесь тут больше чем на день, — сказала она. — Обычно — нет. — Значит, что-то изменилось? Он наконец посмотрел на неё. — Да. Она выдержала взгляд. Считала про себя до трёх. Он не отвёл глаз. — И что же? — У меня появилась новая информация. Не напрямую, так что мне нужно… проследить за этим самостоятельно, — сказал Майкрофт. Её сердце сделало неприятный рывок. — Это звучит туманно, — заметила Гермиона. — Вам не свойственно. — Я адаптируюсь под аудиторию. Она хмыкнула. — Тогда я должна почувствовать себя польщённой? — Пока — настороженной. Он закрыл книгу и отложил её в сторону. Этот жест был слишком аккуратным, чтобы быть случайным. — Ты знаешь, — продолжил он, — что взрослые часто ошибаются в одном. — Только в одном? — оживилась она. — Они думают, что дети не умеют слушать, — сказал Майкрофт. — На самом деле дети просто умеют не выдавать, что услышали. Гермиона почувствовала, как внутри всё стало слишком тихо. — Вы говорите это в общем смысле? — Нет. Пауза затянулась. — Если Вы пытаетесь меня напугать, у Вас не очень получается. — Я не пытаюсь, — спокойно сказал Майкрофт. — Я фиксирую последствия. Он наклонил голову. — Ты была на лестнице во вторник. Её выдало не выражение лица — мгновенная пауза перед вдохом. Она поняла это слишком поздно. — Я живу в этом доме, — сказала Гермиона. — Мне позволено стоять на лестнице. — Конечно, — согласился Майкрофт. — Вопрос не в разрешении. Вопрос — в выборе момента. Он снова опустил взгляд в книгу, словно разговор был закончен. Гермиона почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Конечно он знает. Не полностью, без деталей, но очевидно достаточно. — Вы думаете, я что-то подслушала, — сказала она, почти небрежно. — Это обвинение? — Это наблюдение. — Тогда Вы ошибаетесь. — Возможно. Он произнёс это слишком легко. Так говорят люди, которым неважно, согласятся с ними или нет. — Вы следили за мной? — спросила она, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка. — Нет, — сказал Майкрофт. — Я заметил несоответствие. — Какое? — После того разговора, — продолжил он, — ты стала вести себя тише. Перестала спорить открыто. Стала внимательнее к расписанию автобусов. Дважды спрашивала дедушку о доме, в котором выросли мы с Шерлоком, якобы из любопытства. И начала задавать вопросы о людях, которых здесь давно не было. Гермиона моргнула. Чёрт. — Это может быть совпадением, — сказала она. — Может, — согласился он. — Но вселенная редка бывает так… ленива. В реальности это всегда означает одно, — сказал Майкрофт. — Человек уже знает достаточно, чтобы строить гипотезы, но слишком мало, чтобы быть уверенным. Ты услышала достаточно, чтобы понять, что тебя во что-то не посвящают, — продолжил он. — Но недостаточно, чтобы понять, какая. Это самое опасное состояние. — Для кого? — Для всех, — ответил он. — Особенно для тебя. Она пожала плечами. — Вы боитесь, что я что-то сделаю? — Нет, — сказал Майкрофт. — Я уверен, что ты сделаешь. — И Вы хотите остановить меня? — тихо сказала Гермиона. — Я хочу посмотреть, — ответил он. — Что ты сделаешь дальше. Она не знала, что ответить. Это раздражало больше всего. — Вы можете просто рассказать правду? — спросила она наконец. — Нет. — Тогда зачем этот разговор? — Чтобы ты знала две вещи, — сказал Майкрофт. — Во-первых: ты не так незаметна, как тебе кажется. - Он сделал паузу. — Во-вторых: если бы я хотел тебя остановить, ты бы не сделала ни шага из своей комнаты. Гермиона вернулась в комнату, думая о том, что самое страшное — он не запрещал, не угрожал и даже не лгал. Он просто ждал, пока она дойдёт туда, куда он уже давно пришёл. *** Имя она нашла в письмах. Почерк был аккуратный, чуть наклонённый — не бабушкин. Подпись повторялась несколько раз, и каждый раз Гермиона чувствовала странное, почти физическое покалывание в кончиках пальцев. Эвер. Просто Эвер. Без фамилии. — Конечно, — пробормотала Гермиона. — Почему бы и нет. Она спрятала остальные письма в ящик стола, откладывая единственное нужное в книгу со спрятанными детскими фотографиями Эвер. Возможно, никто из соседей и не вспомнит имя девочки, но они должны были узнать её по фото. Соседи должны были помнить её – Гермиона выяснила, что все фотографии были сделаны в старом особняке Холмсов – в том, где выросли Шерлок и Майкрофт, до того, как дом оказался разрушен случайным пожаром. Ей нужно было только выиграть достаточно времени. — Я бы на твоём месте не делал этого, — сказал Майкрофт. Гермиона не вздрогнула. Она вообще редко вздрагивала — слишком привыкла к тому, что взрослые появляются внезапно. — Делать что? — Делать выводы на основании неполной информации. — Я довольно хороша в этом, — заметила Гермиона. — Это моя мама? Он посмотрел на письма. Потом — на неё. — Нет, — сказал он наконец. — Это старая знакомая семьи. Она переехала с семьей когда ы были детьми. — Куда? — Далеко. — Удобно, — заметила Гермиона. — Гермиона. — Я просто хочу знать, кто я, — сказала она, пожав плечами. — Это ведь не преступление? Он сделал шаг вперёд. — Ты не должна искать её. — Я и не собиралась, — солгала она без тени смущения. Майкрофт прикрыл глаза. — Ты отвратительно лжёшь. — Зато у Вас отлично получается, — парировала Гермиона и тут же прикусила язык. — Простите. Это было грубо. — Было, — согласился он. — Но не в этом суть. Он внимательно посмотрел на письма, потом — на неё. — Я не могу больше лгать тебе, — сказал Майкрофт медленно. — И не имею права говорить правду. Она склонила голову набок. — Это звучит как «пока что мы тебе солжём». — Это звучит как «мы ищем того, кто имеет право говорить». — И это не Вы. Шерлок? с надеждой спросила она. — Нет. Имя он не произнёс. И всё же Гермиона его поняла. Рудольфус Холмс. Человек, который всегда был где-то рядом — и никогда по-настоящему здесь. — Хорошо, — сказала она, аккуратно складывая письма обратно. — Я подожду. — Это разумно. — Я умею быть разумной, — ответила Гермиона и, помедлив, добавила: — Иногда. Майкрофт смотрел на нее с выражением, которое она не смогла бы описать.